Услышав совершенно дикие слова о том, что время будто бы изменило свой ход, Петр Данилович забыл о бутылке, вернулся к машине и забрал свои свертки. Шофер что-то спросил, но вопрос догнал сознание Петра Даниловича с некоторым опозданием, он уже отошел. Как раз в эту минуту к остановке возле продуктового магазина подвалил зареченский автобус, и Петр Данилович забрался в него. С первого осторожного, настороженного взгляда ему показалось, что пассажиры автобуса выглядят как-то странно. В чем состояла эта странность, он не мог понять, но успокоил себя мыслью, что люди только что из-под дождя и должны же они выглядеть хоть немножко иначе — свежей, что ли. (Все были, да, свежи лицами и возбуждены еще ярмаркой.) Особо пристально он, конечно, не стал рассматривать, это было неудобно, да и размышлять над этим всем, по правде говоря, тоже особо не стал, однако, заняв место, которое ему уступили (ему всегда уступали), он испытал некое совершенно незнакомое ему чувство. Это чувство было чувством смущения. В нем как бы кто-то нахмуренный непрерывно хмыкал: «Хм-м…» И так как чувство это было ему неведомо, он попытался прежде всего хоть как-то обозначить его, как бы отщелкнуть косточку на счетах привычным движением плотно сдвоенными пальцами — справа налево. Но сколько ни отщелкивал, ничего не получалось; так и не понял, что с ним такое.
Он чуть было не попросил соседа показать ему часы, чтобы сверить со своими и лишний раз убедиться в реальности того абсолютно невозможного, что обнаружилось в продовольственном магазине, но испугался и не попросил. Этот испуг как-то сильно обострил его внимание. Его слух и зрение насторожились.
Вывеска аптеки оказалась чуть-чуть скошенной, чего он никогда не замечал прежде; у гипсовых львов по бокам ступеней, ведущих в сберкассу, головы были повернуты в одну сторону, и он удивился, потому что они конечно же должны быть, соблюдая симметрию, повернуты в разные стороны. А ведь он сотни, буквально сотни раз входил в сберкассу мимо этих львов. «Хм-м…» Звук удаляющегося на большой скорости мотоцикла оказывался несколько иной, чем у приближающегося: у первого звук был какой-то разреженный, разрывающийся, как бы с просветами, успокаивающий нервы, а у второго — плотный, спрессованный, заряженный тревогой, и так до момента, когда мотоцикл проносится мимо, чтобы тут же разрядиться, снизить тембр и дать облегчение слуху…
Когда он приехал домой, жена была уже там, дочь куда-то ушла. И у них сидела гостья — тетя Поля, старшая сестра жены. Она жила на другом конце города, ее частые приходы сюда Петр Данилович не очень одобрял, потому что после нее всюду насыпано было тыквенной шелухи и оставалось как бы облако легкомыслия, которое не сразу выветривалось. Сейчас он особенно четко отметил, что сестры совершенно не похожи друг на друга. Наверное, это потому, что обе, выйдя рано замуж за слишком разных мужчин, как бы повернулись друг к другу спиной и, любя, рожая детей, старея, становились помаленьку подобиями своих разных мужей. Если Катя, жена Петра Даниловича, свою жизнь вместе с мужем, можно сказать, осторожно промолчала, то Поля — прокричала, и даже еще сильней бы сказать — проорала, потому что в ее доме стоял вечный гам, веселье и топот никогда не покидавших его гостей. Иногда, правда очень редко, бывая у них, Петр Данилович отводил потную Полю в сторону и, улыбаясь, чтобы не выглядеть таким уж букой и такой рыбиной, говорил, что ему нравится у них, это очень хорошо, что у них всегда так весело, но если когда-нибудь что-нибудь с ними случится, то она, Поля, может на него положиться, он ее не оставит. Господи, да что может случиться? — поднимая брови и смеясь, спрашивала Поля. Ну, мало ли что, тоже смеясь, зная, что именно так яд тревоги лучше всего проникает в кровь, отвечал Петр Данилович. Он не завидовал их веселью и не был злым, просто он думал, что веселье идет от беспечности, что веселый человек не смотрит под ноги, поэтому когда-нибудь на самой высокой ноте смех обязательно оборвется несчастьем или же умолкнет в сиротской растерянной старости.
Сегодня тетя Поля жаловалась на старшего сына, который недавно приехал с женой, и вот оказалось, что они не только не расписаны, но его жена Люся даже замужем за другим, и у нее есть где-то маленькая девочка. Но им на все это, видите ли, наплевать, они, видите ли, любят друг друга и ничего не хотят знать. Сын заявил, что если мать будет приставать с расспросами да советами да охать, они уедут. Мол, все это очень сложно, вам все равно не понять. И тетя Поля спрашивала совета, как ей быть.
Петр Данилович набрал в грудь побольше воздуха, чтобы сказать длинно и убедительно, но выдохнул коротко:
— Не знаю.
— Ну как же, Петр! Ты что? Ты же у нас самый умный, к твоему совету всегда все прислушиваются…
Петр Данилович выставил ладонь, как щит, и даже слегка махнул на Полю, как бы возвращая ей слова.
— Ерунда… Как там Василий?
Он имел в виду ее мужа.
— Да что Василий… Укатил опять Вася на рыбалку… Нет, ноет вот у меня сердце, боюсь я чего-то…
