— И Галя тоже тобой манипулировала, — добавил Ани, — она внушала тебе чувство вины, неполноценности. А сама хотела стать главной в этом вашем Приюте. Так что не бери в голову. Ты не виновата.
— Я могла следить за собой. Относиться к людям с осторожностью.
— И была бы занудой, как твой брат?
Анна усмехнулась, но как-то коротко и глухо.
— Хочешь, признаюсь? — спросил Ани. — В тот день, когда мы встретили Посланника, я планировал подговорить Лизу, чтобы она затащила тебя в свой интернат — отучиться там два последних года. А чтобы всё выглядело естественно, я бы тебя усовестил, и ты бы ей написала первой. А она тебя пригласила в ответ. Вот видишь? Я был бы манипулятор. А ты… ты просто любишь Лизу.
— Интернат… — только сказала Анна, хмурясь и моргая, вспоминая что-то очень далёкое.
Ани обнял сестру. Аня, в прошлой жизни презиравшая всякие нежности, не оттолкнула его, а положила подбородок на плечо. Ей стало легче: так она не видела нового лица брата, а прикосновение было тёплым и прочным, словно она нашла нужную точку в пространстве, на которую можно было опереться.
Этот разговор был вчера, а сегодня Анна была дома одна. Вчера за окном была слякоть и дриззл. Сегодня слякоть замёрзла, а дриззл сменился мелкими, острыми снежинками-градинками. Она представляла, как Лёва идёт с работы домой, поскальзывается на тротуаре и тихо ругается под нос. Наверняка у него на этот случай есть смешное, незлобное ругательство, и он говорит его своим приятным голосом, которого она не услышит ещё как минимум неделю. А может, дольше. Но рано или поздно он придёт к ней и обнимет её, и будет целовать, а ночью случится и всё остальное. Анна выключит свет, и в темноте всё произойдёт так, как было бы до того, как выводок микророботов проник в её кожу, впрыскивая крошечные капли анестетика, убил несколько миллионов клеток и соткал несколько миллионов других. Натянул жилки, сгладил и срезал кожу в одних местах, наполнил и выпятил в других.
Но под одеждой, под кожей она осталась собой. Так? Ведь так? Впрочем, нет, это всё равно была другая она. Что-то было не так с её памятью, с её взглядом на вещи. Будто в её голове до этого всегда играл ранний Боуи: все эти простые прилипчивые песенки из альбома Hunky Dory — а теперь постоянно звучит странный грустный Low, и его никак не поставить на паузу.
И Анна уже не уверена, что прикосновения Лёвы смогут побороть эту музыку, заполнить пустоту, в которой дрожат синтезаторные ноты XX века. А если снова заиграет Hunky Dory, то кто это услышит: она прежняя или она новая? Понравится ли ей новой этот альбом?
Хотя в квартире не было холодно, Анна поёжилась: в чужой квартире чужие батареи греют как-то по-чужому. Ей не хватало любимых вещей. Анна мёрзла здесь, где-то на Можайке, а где-то на перекрёстке Крупина и Асланяна, в пыли на обочине мёрз её малиновый берет, и в паре метров от него лежал платочек Посланника. Кажется, белый в мелкий синий горошек. Впрочем, сейчас уже полседьмого, а в темноте вся одежда серая.
Девчачий берет и старомодный джентльменский платочек — двое неуместных — покорно ждут, когда подъедет робот-уборщик и подберёт их, чтобы отправить на свалку. Мимо проезжают, обдавая резким шорохом, машины. Берет и платочек лежат, и только изредка на них падает свет фар — тогда становится видно, что они на самом деле цветные, но никто не смотрит.
Анна взяла с письменного стола осколок зеркала, повертела в руках и провела острым краешком по левой руке. Сперва легко, а потом чуть надавила — так, чтобы осталась царапина.
Было больно, но боль внезапно всё поставила на свои места.
— Я здесь, — подумала она. — Я есть. Я это я. Я не Анна, я не Катя. Я это я. Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет.
Анна провела осколком по руке ещё раз и ещё раз, словно хотела оставить зарубку на руке о прожитом дне. О дне, в котором ей пришлось сшивать наживую свою личность.
На её руке навсегда осталось семь зарубок: прошло семь дней до того, как пришёл Лёва. И хотя она легко могла избавиться от шрамов, она этого никогда не сделала, потому что шрамы стали частью новой Анны.
Она уже переделала своё тело один раз, и больше не хотела делать этого никогда.
— Тебе не скучно?
Алиса помотала головой и улыбнулась. Сегодня она собрала волосы в два хвостика, отчего казалась совсем девчонкой. А он, наверное, казался старым для неё. Алексей хотел погладить Алису по коленке, но сдержался.
— А сейчас он захотел погладить её по коленке, но сдержался, — тихо сказал Сергей Маше. — Он думает, что выглядит слишком старым для неё, и переживает по этому поводу.
Сергей и Маша делали себе бутерброды. Между ними и парой, которую они обсуждали, стоял большой стол с закусками и бутылками. Алексей сидел в огромном кожаном кресле. Алиса разместилась возле него на подлокотнике. Подлокотник был большой, а девушка была миниатюрной.
Гости только начали прибывать.
— Может, это всё же его дочь? — спросила Маша.
