Покинув квартал Якутлар, я прошел четыре улицы в сторону Золотого Рога. Во дворе мечети Ясин-Паша я нашел добродушного чернобородого имама, который шлепал по грязи с метлой в руках, прогоняя нахальных собак. Я рассказал ему, что у мужа моей покойной тети, находящегося при смерти, есть последнее желание: чтобы мы с его дочерью поженились до его смерти; кадий Ускюдара сегодня развел оную дочь с ее мужем, который четыре года назад пропал на войне. Имам возразил, что по закону шариата между разводом женщины и ее новым браком должно пройти не менее месяца; на это я сказал, что, поскольку бывший муж Шекюре отсутствовал дома последние четыре года, она никак не может быть беременной, и прибавил, что кадий Ускюдара нарочно развел ее этим утром, чтобы вечером мы могли пожениться. После этого я показал имаму выданную мне в суде бумагу, дабы он убедился, что никаких препятствий для брака нет. Да, невеста мне родственница, но такая степень родства браку не помеха; предыдущий брак расторгнут; между нами нет никаких различий – ни религиозных, ни сословных, ни имущественных. И если имам-эфенди, заранее приняв эти золотые, совершит на глазах у всего квартала обряд бракосочетания, он окажет благодеяние двум несчастным сироткам. Кстати, любит ли имам-эфенди плов с миндалем и курагой?
Имам сказал, что любит, но сам продолжал следить за собаками, которые притаились у входа во двор. Деньги он взял и пообещал, что облачится в соответствующую случаю одежду, приведет в порядок волосы и бороду, намотает заново тюрбан на кавук и прибудет на свадьбу к тому времени, когда настанет пора совершать обряд. А как дойти до дома? Я объяснил.
Какой бы поспешной ни была свадьба, мечтам о которой уже двенадцать лет, что может быть естественнее для жениха, чем на краткое время забыть обо всех тревогах и опасностях и предать себя нежным рукам цирюльника, любителя поболтать? Ноги сами собой привели меня в Аксарай, на ту улицу, где стоит обветшалый дом, который Эниште, тетя и Шекюре покинули через много лет после того, как кончилось наше детство. Цирюльня находится на другом конце этой улицы, рядом с рынком. Пять дней назад, в день моего возвращения, мы с цирюльником только переглянулись издалека, а сейчас, когда я вошел в его заведение, он обнял меня и, как полагается настоящему стамбульскому брадобрею, не стал расспрашивать, куда это я запропастился на целых двенадцать лет, а принялся пересказывать последние сплетни своего квартала и закончил тем, что всех нас после долгого, исполненного смысла путешествия, называемого жизнью, ждет один и тот же конец.
Нет, у меня не было такого чувства, будто последний раз я наведывался сюда не двенадцать лет, а двенадцать дней назад. Цирюльник постарел и, очевидно, стал слишком увлекаться выпивкой – об этом можно было догадаться по тому, как дрожали его испещренные старческими пятнами руки, когда он брил мне щеки. В помощь себе он взял мальчика-подмастерья с нежной розовой кожей, красивыми губами и зелеными глазами; мальчик смотрел на старого мастера с восхищением. С чистотой и порядком дело в цирюльне обстояло лучше, чем двенадцать лет назад; таз, в который цирюльник плеснул кипятка, чтобы потом, открыв краник на дне, тщательно вымыть мне волосы и лицо, свисал с потолка на новой цепи. Старые широкие тазы были заново отлужены, мангал чистый, без ржавчины, бритвы с агатовыми ручками остры. Шелковый передник, который двенадцать лет назад цирюльник ленился завязывать, был опрятен и чист. Я подумал, что, взяв себе в ученики этого стройного, изящного мальчика, чтобы был помощник на старости лет, мастер навел порядок и в цирюльне, и в своей жизни, – что само собой натолкнуло меня на размышления о том, что, когда холостой мужчина обзаводится семьей, он обретает новые жизненные силы и благополучие воцаряется не только в его доме, но и, скажем, в его лавке и вообще во всех его делах. С этими мыслями я погрузился в облако горячего, душистого, мыльного удовольствия.
Не знаю, сколько прошло времени. Я совершенно расслабился от прикосновений ловких пальцев мастера и ласкового тепла, которое растекалось от мангала по всей маленькой цирюльне. Я был бесконечно благодарен Всевышнему за тот величайший дар, который внезапно преподнесла мне жизнь после стольких мучений, размышлял о том, как загадочно поддерживается равновесие созданного Им мира, и печалился об Эниште, чье тело лежало в доме, хозяином которого я стану совсем скоро. Потом, когда уже пора было уходить, я услышал, как кто-то вошел в открытую дверь цирюльни. Обернулся посмотреть – Шевкет!
Ему было боязно, однако он напустил на себя самоуверенный вид и протянул мне записку. Ничего ему не сказав – душа сжалась от предчувствия дурных вестей, – я развернул записку и прочитал:
