Все, что случилось затем в этот день, чем-то походило на суматошные представления, которые разыгрывают меддахи в кофейнях Халеба, одновременно рассказывая историю и представляя в лицах ее участников. Если такую историю превратить в месневи и записать ее красивыми буквами на страницах книги, никто эту книгу не примет всерьез, а художники откажутся делать к ней иллюстрации – слишком много в ней приключений и плутовских проделок. А я вот мысленно проиллюстрировал события того дня. Получилось четыре сцены.
Сцена первая. Художник должен изобразить нас в красной четырехвесельной лодке посреди Босфора, на пути из Ункапаны в Ускюдар. Имам и его тщедушный брат, довольные неожиданной прогулкой, болтают с усатыми мускулистыми гребцами, а я, бедный, сижу на носу лодки, предаюсь бесконечным мечтам о счастливой семейной жизни и со страхом вглядываюсь в текучие воды Босфора, ставшие в этот солнечный зимний день прозрачнее обычного: не покажется ли в глубинах некий зловещий знак, например останки затонувшего корабля? Так что, какими бы веселыми цветами ни раскрасил художник море и облака, он должен нарисовать еще и что-нибудь мрачное, скажем какую-нибудь страшную рыбу – отражение терзающего меня страха, дабы читатель, рассматривающий рисунок, не думал, будто жизнь виделась мне в тот миг исключительно в розовых тонах.
Вторая сцена должна быть выполнена с тем вниманием к композиции, которое художники проявляют, рисуя торжественные церемонии во дворце, заседания дивана или прием европейских послов, и с достойной Бехзада тонкостью, ибо в этот рисунок нужно привнести оттенок шутливости и даже насмешки. Итак, кадий-эфенди одной рукой гневно отвергает протянутую ему взятку, другой же стыдливо прячет мои венецианские золотые в карман, – и на том же рисунке мы видим итог: на месте ускюдарского кадия сидит его помощник-шафиит Шахап-эфенди. Хитрые художники знают, как разметить страницу, чтобы показать на одном рисунке целую череду событий. И тогда всякий, кто увидит, как я даю взятку, а потом обнаружит на том же рисунке помощника кадия, который сидит, поджав ноги, на подушке своего начальника, сразу поймет, даже если не прочитал еще нашу историю, что кадий-эфенди, опустив в карман два золотых, немедленно уступил свое место помощнику-шафииту, чтобы тот развел Шекюре.
Третья сцена происходит в том же месте, однако на этот раз, рисуя узор из ветвей на стене, художник должен изобразить их в китайском стиле, гуще переплетенными и раскрашенными в более темный цвет, а над головой помощника кадия поместить любопытные разноцветные облака, чтобы было понятно: в истории нашей есть место плутовству. Имам и его брат (они появлялись перед помощником кадия по очереди, но на рисунке их нужно изобразить вместе) рассказали, что муж несчастной Шекюре пропал на войне четыре года назад, что в отсутствие мужа бедняжка терпит нужду, а ее дети плачут от голода, что никто не хочет стать отцом сиротам, ибо их мать считается замужней, и что, наконец, по той же причине никто даже не соглашается дать ей денег в долг без разрешения мужа. Обо всем этом они поведали так прочувствованно, что даже глухие стены, казалось, должны были разрыдаться и немедленно развести Шекюре, но жестокосердный помощник кадия остался невозмутим. Выслушав свидетелей, он спросил, кто у Шекюре опекун. После небольшого замешательства я сказал, что жив ее отец, уважаемый человек, не раз возглавлявший посольства нашего султана в Европу.
– Пока он сам не явится, никакого развода не будет, – заявил помощник кадия.
Тогда я с некоторым волнением стал объяснять, что Эниште-эфенди болен и вот-вот умрет, что его последнее желание – при жизни увидеть дочь разведенной, а я действую по его поручению.
– Вот разведу я ее – и что дальше? – ворчливо осведомился помощник кадия. – Почему это, хотелось бы знать, умирающему не терпится развести дочь с мужем, который и так уже давным-давно пропал на войне? Хотя если у него на примете есть достойный жених, тогда я еще понимаю – будет на кого дочь оставить.
– Есть такой человек, эфенди, есть.
– Кто же он?
– Я!
– Ну и дела! – удивился помощник кадия. – Ты же доверенное лицо ее опекуна! Кто ты таков, чем на жизнь зарабатываешь?
– Служил в восточных вилайетах письмоводителем и дефтердаром у разных пашей. Написал историю войн с персами, которую собираюсь преподнести султану. Разумею в книжном деле и искусстве миниатюры. Сгораю от любви к этой женщине уже двенадцать лет.
– Она тебе родственница?
Мне вдруг стало настолько не по себе оттого, что я, вынужденный заискивать перед помощником кадия, должен буду сейчас, неожиданно для себя, выложить ему, словно на поднос, историю своей жизни, что я молчал и никак не мог дать ответ.
– Ты не красней, как редиска, а отвечай. Иначе не разведу!
– Она дочь моей тети.
– А, понятно. Ты сможешь сделать ее счастливой?
Задавая этот вопрос, помощник кадия сделал неприличное движение, которое художнику изображать не надо. Достаточно показать, как я покраснел.
– Доход у меня хороший.
