– Что ж, будучи последователем шафиитского мазхаба, я не вижу никаких препятствий для того, чтобы развести несчастную Шекюре, муж которой четыре года не возвращается с войны, – объявил помощник кадия. – Я ее развел. Теперь, даже если ее муж вернется, он не будет иметь на нее прав.
На следующем рисунке, четвертом, должно быть показано, как помощник кадия берет перо и послушными его воле черными чернилами вносит в книгу запись о разводе, а потом вручает мне скрепленную печатью бумагу, извещающую, что моя милая Шекюре отныне вдова и нет никаких препятствий, мешающих ей хоть сегодня снова выйти замуж. Светозарное счастье, царившее в тот миг в моей душе, вряд ли можно будет выразить на рисунке, даже если окрасить стены суда в красный цвет или обвести всю сцену кроваво-красной рамкой. Перед дверями суда, прослышав о том, что кадия сегодня заменяет помощник, уже собрались мужчины, желающие развести своих дочерей и сестер. Я быстро пробрался через толпу и пустился в обратный путь.
Вместе с моими спутниками мы пересекли Босфор и поднялись в квартал Якутлар, но там я отделался от понятливого имама-эфенди, который вызвался было поженить нас с Шекюре, и от его брата. Понимая, что каждый встречный будет завидовать моему невероятному счастью и из зависти начнет строить против меня козни, я быстрее побежал к дому Шекюре. По крыше весело скакали вороны – как они узнали, что в доме мертвец? Мне не давала покоя мысль о том, что у меня нет возможности вдоволь погоревать о смерти Эниште, что я не могу даже поплакать, – однако по накрепко закрытым ставням и калитке, даже по виду гранатового дерева я сразу понял, что все хорошо.
Внутренний голос подсказывал мне, что действовать надо быстро. Я схватил с земли камень и бросил его в калитку – промахнулся! Тогда я бросил камень в дом и попал по крыше. Разозлившись, я обрушил на дом целый град камней. Наконец открылось окно – то самое окно на втором этаже, в котором четыре дня назад, в среду, я увидел из-за ветвей гранатового дерева Шекюре. В окне показался Орхан, затем я услышал голос ругающей его Шекюре и тут же увидел ее саму. Мы с моей красавицей обменялись быстрым взглядом. Как же она мила, до чего же красива! Дав мне знак подождать, Шекюре закрыла ставни.
Времени до вечера было еще много. Преисполненный надежды, я ждал в пустом саду, восхищаясь красотой деревьев, грязной улицы и вообще всего мира. Вскоре пришла Хайрийе, одетая не как служанка, а как госпожа. Не приближаясь друг к другу, мы укрылись за смоковницами.
– Все в порядке, – известил я и показал бумагу, выданную мне в суде. – Шекюре разведена. С имамом из соседнего квартала… – Я должен был сказать «договорюсь», но сказалось другое: – Я уже договорился. Передай Шекюре, чтоб готовилась к свадьбе.
– Шекюре-ханым желает, чтобы было свадебное шествие – пусть скромное, но было. Кроме того, она хочет пригласить соседей на свадебное угощение. Мы приготовили котел плова с миндалем и курагой.
Она бы с удовольствием рассказала, что они еще настряпали, но я прервал ее:
– Если свадьба примет такой размах, Хасан и его люди прознают о ней и нападут на нас. Тогда свадьбу признают недействительной, и мы ничего не сможем поделать. Все наши хлопоты окажутся напрасными. К тому же мы должны опасаться не только Хасана и его отца, но и одержимого шайтаном убийцы Эниште-эфенди. Вам не страшно?
– Как же тут не бояться! – заплакала Хайрийе.
– Никому ничего не говорите, – распорядился я. – Наденьте на Эниште ночную рубашку и уложите его в постель, но как больного, а не как покойника. У изголовья поставьте стаканы с лекарственными снадобьями, ставни закройте. Лампу в комнате не зажигайте. Все должно выглядеть так, будто больной отец Шекюре присутствует на свадьбе в качестве опекуна невесты. Свадебного шествия не будет, в последнюю минуту позовете нескольких соседей, и хватит. Скажете им, что таково последнее желание Эниште-эфенди. На этой свадьбе будет не до веселья, слезы бы утереть. Если мы не сможем провернуть все быстро, нас разгонят, а тебя еще и накажут, поняла?
Она кивнула, продолжая плакать. Я сказал, что скоро приеду на своем белом коне и приведу свидетелей, так что пусть Шекюре готовится. После этого хозяином в доме буду я. А пока я отправляюсь к цирюльнику. Заранее я свою речь не обдумывал – слова сами приходили в голову, и я чувствовал, как бывало когда-то во время сражений, что Аллах меня очень любит. Я верил, что Он хранит меня, а значит, все будет хорошо. Когда человеком овладевает такое чувство, он действует не раздумывая, повинуясь внутреннему голосу, и потом оказывается, что он делал все правильно.
