Ладно, что-то я разговорилась. Вернемся к прерванному рассказу. Едва осознав, что я очень красива, я поняла, что мне совершенно не хочется стирать белье, мыть посуду и ходить на базар за покупками, словно рабыня. Бедность, слезы, горе, печаль и неизменное разочарование при взгляде в зеркало – это удел дурнушек. Мне нужно найти мужа, который пылинки бы с меня сдувал, но кто бы мог им стать?
Я стала наблюдать через дырочку в стене за сыновьями пашей и прочих богатых господ, которых мой отец норовил под любым предлогом зазвать к нам домой. Мне хотелось, чтобы у меня все было как у той всем известной красавицы с маленьким ротиком, матери двоих детей, в которую влюблены все художники. Может быть, рассказать вам о бедняжке Шекюре? Хотя нет, постойте, я же обещала, что поведаю вам в среду вечером другую историю.
История эта, в сущности, очень проста. Случилась она в Стамбуле, в Кемерустю, квартале не очень богатом. Одним из самых уважаемых жителей квартала был Челеби Ахмед, служивший письмоводителем у Васыфа-паши. Это был человек благонравный, отец двоих детей, жил он особняком, в чужие дела не вмешивался. Но однажды он увидел в открытом окне красавицу-боснячку, стройную, высокую, черноволосую, черноглазую и белокожую, и влюбился в нее. Красавица между тем была замужем, мужа своего любила, а потому на Челеби не обращала ни малейшего внимания. Несчастный Челеби исхудал от любви и пристрастился к вину – покупал его у греков и пил в одиночестве, а рассказать о своем горе никому не мог. Однако в конце концов в квартале прознали о том, что с ним стряслось. Соседи, которые обожали любовные истории и относились к Челеби с большим уважением и приязнью, поначалу проявили снисхождение и к его чувствам: отпустили пару шуток и повели себя так, будто ничего не замечают. Однако затем бедняга, который никак не мог взять себя в руки, повадился ходить к дому, где счастливо жили черноглазая красавица и ее муж: напьется пьян, придет, сядет у порога и плачет, как малое дитя. Тут уж жители квартала испугались. Побить и прогнать рыдающего влюбленного им было жалко, а утешить не получалось. Сам же Челеби вел себя ненавязчиво, ни на что не жаловался, никого не винил, только тихо плакал. Мало-помалу его непоправимое горе пропитало весь квартал и сделалось всеобщей бедой и несчастьем; источник на площади стал журчать грустно, как никогда, да и сам Челеби Ахмед все источал и источал неиссякаемую тоску. Квартал прослыл невеселым, потом несчастливым, и наконец среди всех его жителей распространилось убеждение, что ничего хорошего их здесь не ждет. Одни сразу переехали, у других дела пошли из рук вон плохо, третьи потеряли всякое желание работать. Постепенно округа опустела, и, когда однажды Челеби Ахмед вместе с женой и детьми тоже перебрался в другое место, черноглазая красавица и ее муж остались совсем одни. Несчастье, причиной которого они стали, охладило их любовь, посеяло между ними рознь. Они жили вместе до конца своих дней, но былого счастья обрести так и не смогли.
Я чуть было не ляпнул, что люблю эту историю, поскольку она показывает, до чего опасна любовь и женщины, но вдруг вспомнил – тьфу ты, дурачина! – что сейчас я сам женщина. А раз так, мне следует сказать другие слова: ах, как прекрасна любовь!
А это что за чужаки лезут в дверь?
Увидев толпу, я понял, что сторонники эрзурумца убивают наших зубоскалов-художников.
Среди людей, наблюдающих за погромом, стоял Кара с кинжалом в руке. Рядом с ним было несколько странных мужчин, известная торговка Эстер и еще две женщины, тоже с узлами в руках. Я смотрел, как громят кофейню, как жестоко избивают ее посетителей, пытающихся выбраться на улицу, и мне хотелось убежать прочь. Потом явилась другая толпа, по всей видимости янычары. Сторонники эрзурумца погасили факелы и убежали.
В темном дверном проеме никого не было, заглянуть внутрь никто не пытался. Я вошел в кофейню. Весь пол был усыпан осколками чашек, тарелок, стаканов и кувшинов, нельзя было пройти, не наступив на них. Масляная лампа, висевшая на гвозде, вбитом в стену у самого потолка, не погасла во время погрома, но освещала она не пол, усеянный осколками, не обломки трехногих столиков и деревянных лавок, а пятна копоти на потолке.
Я положил одну на другую несколько подушек, встал на них, дотянулся до лампы, снял ее с гвоздя и тут заметил на полу человеческие тела. Лицо ближайшего ко мне человека было залито кровью. Я не стал смотреть на него, подошел к следующему. Тот тихо стонал, а увидев свет моей лампы, всхлипнул, как ребенок. Я отшатнулся.
В кофейню вошел кто-то еще. Я испугался, но оказалось, что это Кара. Вместе с ним мы склонились над третьим телом. Когда я опустил лампу пониже, мы убедились в том, о чем догадывались с самого начала: погромщики убили меддаха.
