Я подошел к постели, которую она уже успела расстелить, достал из нижней части шкафа (с постели до него можно было дотянуться рукой) спрятанную среди пахнущих розовыми лепестками простыней саблю с агатовым эфесом и вытащил ее из ножен. Сабля была настолько острой, что рассекала пополам брошенный на нее шелковый платок, а если вы проводили по лезвию листочком сусального золота, линия разреза оказывалась такой ровной, будто ее провели по линейке.
Спрятав саблю под одеждой, я вернулся в мастерскую. Кара-эфенди был так доволен учиненным мне допросом, что все еще ходил кругами рядом с красной подушкой. Я положил на подушку страницу с незаконченным рисунком:
– Посмотри-ка.
Кара нагнулся и стал с любопытством рассматривать рисунок.
Я зашел ему за спину, вытащил саблю и, набросившись на него, одним движением повалил ничком на пол. Рука его разжалась, кинжал выпал. Я схватил Кара за волосы, отогнул его голову и приставил саблю к горлу. Всей своей тяжестью я придавил его изящное тело к полу, а подбородком и рукой прижимал его голову, чтобы шея касалась лезвия. Обе руки у меня были заняты: одной я вцепился в его грязные волосы, а другой держал саблю. Кара вел себя благоразумно и даже не пытался пошевелиться, потому что понимал: в любую минуту я могу пустить ему кровь. Близость его кудрявых волос, затылка, который так и напрашивался на затрещину, и противных ушей разозлила меня еще больше.
– Я с трудом удерживаюсь, чтобы не прирезать тебя прямо здесь, – прошептал я, словно открывая Кара страшную тайну.
Мне понравилось, как внимательно он слушает меня, не издавая ни звука, словно тихий, послушный ребенок, и я продолжил шептать:
– Ты, конечно, знаешь эту легенду из «Шахнаме». Когда шах Феридун делил свои владения, он совершил ошибку, отдав самый плохой удел старшему сыну, а самый лучший, Иран, – младшему, Ираджу. Тур, старший сын, твердо решил отомстить. Он заманил Ираджа в ловушку и, прежде чем перерезать ему горло, точно так же как я сейчас, навалился на него всем телом и схватил за волосы. Чувствуешь мою тяжесть, а?
Кара не ответил, но я понял по его глазам, что он меня слушает. На меня снова нашло вдохновение:
– Я верен персидской манере не только в рисунке. Глотки я перерезаю в том же стиле. Кстати, мне случалось видеть и другую версию этой всеми любимой сцены – на иллюстрациях к истории об убийстве шаха Сиявуша.
Я долго расписывал безмолвному Кара, как Сиявуш готовился принять месть своих братьев, как сжег он свой дворец вместе со всеми богатствами, простился с женой, сел на коня и вышел в поход, как проиграл битву, как его влачили за волосы по пыльному полю боя, усеянному мертвыми телами, как положили лицом вниз – точь-в-точь как лежит сейчас Кара, – приставили к горлу нож и стали спорить, убивать Сиявуша или простить, а тот слушал.
– Нравится тебе этот рисунок? – спросил я. – Горуй, навалившись Сиявушу на спину, как я сейчас навалился на тебя, хватает его за волосы и перерезает ему горло. Через мгновение потечет красная кровь, и сначала от скудной земли поднимется черная дымка пыли, а потом на этом месте вырастет цветок.
Я ненадолго замолчал, и мы услышали, как где-то далеко с криками бегают сторонники эрзурумца. Страх, расползавшийся по ночным улицам, еще больше сблизил нас, и так лежащих друг на друге.
– Однако, когда смотришь на все эти рисунки, – продолжил я, еще крепче ухватив Кара за волосы, – чувствуешь, как это сложно – изящно нарисовать двух людей, тела которых переплелись, как наши с тобой сейчас, и которые при этом ненавидят друг друга. Словно предательство, зависть и неистовство боя, предшествовавшие волшебной и величественной сцене отрезания головы, слишком глубоко проникли в рисунок. Даже самым великим мастерам Казвина бывало непросто изобразить двух мужчин, лежащих один на другом: сплошная путаница рук и ног. А посмотри, как мы с тобой лежим – куда ровнее и изящнее.
– Сабля режет, – простонал он.
– Спасибо, что заговорил, драгоценный мой, но я знаю, что не режет. Я очень осторожен и не допущу ничего, что могло бы нарушить гармонию нашей позы. Рисуя сцены любви, смерти и сражений, великие мастера прошлого только тогда заставляли нас плакать, когда изображали переплетение тел, словно бы слившихся в единое целое. Смотри: моя голова так тесно прижата к твоему затылку, что кажется частью твоего тела. Я вдыхаю запах твоих волос и шеи. Мои ноги так ровно лежат на твоих, что сторонний наблюдатель мог бы принять нас за изящное четвероногое животное. Чувствуешь ли ты своей спиной и ягодицами, как равномерно распределен мой вес по твоему телу? – Кара не ответил, но я не стал прижимать лезвие плотнее, потому что и в самом деле мог пустить ему кровь. – Будешь молчать – укушу за ухо, – прошептал я в то самое ухо, которое собирался укусить.
Поняв по глазам Кара, что он готов говорить, я повторил вопрос:
– Чувствуешь, как распределен мой вес по твоему телу?
– Да.
– Нравится? Красиво лежим, да? Как думаешь, выглядим ли мы так же красиво, как герои легенд, с таким изяществом убивающие друг друга на рисунках старых мастеров?
