– Не знаю. Я же не вижу нашего отражения в зеркале.
Я представил себе, какими при свете принесенной из кофейни лампы видит нас моя жена, которая следит за происходящим из соседней комнаты, и испугался, что сейчас от волнения и в самом деле укушу Кара за ухо.
– Кара-эфенди, – снова заговорил я, – ты вторгся в мой дом и в мою жизнь с кинжалом в руке и подверг меня допросу. Чувствуешь ли ты теперь мою силу?
– Не только силу, но и правоту.
– Можешь теперь снова задать волнующий тебя вопрос.
– Расскажи, как ласкал тебя мастер Осман.
– В годы ученичества, когда я был куда более стройным, нежным и красивым, чем сейчас, он устраивался на мне, как я сейчас устроился на тебе. Он гладил мои руки и порой делал мне больно, но даже это мне нравилось, ибо я восхищался его знаниями, талантом и силой. Я никогда не обижался, потому что любил его. Любовь к мастеру Осману направила меня на путь любви к рисунку, краскам, бумаге, перу, красоте всего, что нарисовано, а следовательно, ко всему миру и его Творцу. Мастер Осман для меня больше чем отец.
– Часто он тебя бил?
– Он бил меня и так, как отец бьет сына, справедливо и по необходимости, и так, как мастер бьет ученика – чтобы научить его ремеслу через наказание и боль. Сейчас я понимаю, что благодаря вечному страху получить линейкой по пальцам многому учился быстрее и лучше, чем если бы не познал этой боли. Чтобы мастер Осман не хватал меня за вихор и не бил головой о стену, я старался не разбрызгивать краску, не расходовать зря позолоту, быстро запоминать образцы (например, как правильно рисовать изгиб лошадиной ноги), исправлять ошибки того, кто размечал страницу, вовремя очищать кисти и сосредоточивать все свое внимание на странице, над которой работаю. Я знаю, что обязан своим мастерством побоям, и потому сам со спокойным сердцем бью своих учеников. Если не страдает гордость ученика, то побои, даже несправедливые, в конечном счете пойдут ему на пользу.
– И все же иногда, избивая ученика – красивого, нежного, кроткого как ангел, – ты чересчур увлекаешься, потому что получаешь от этого удовольствие, и понимаешь в такие мгновения, что то же самое чувство испытывал мастер Осман, не так ли?
– Он мог порой так заехать мне по уху мраморным бруском для лощения бумаги, что в голове потом звенело несколько дней и я ходил как одуревший, не соображая, что творится вокруг. Бывало, он отвешивал мне такую сильную пощечину, что щека болела потом не одну неделю и стоило ее тронуть, как на глазах выступали слезы. Я помню это, но все равно люблю своего учителя.
– Нет. Ты затаил на него злобу. А потом отомстил, сделав для книги Эниште рисунки в европейской манере.
– Ты совсем не знаешь художников. Все наоборот. Побои, полученные в детстве от мастера, привязывают к нему ученика узами любви, которые не ослабевают до самой смерти.
– Причиной того, что Ираджу и Сиявушу перерезали горло, предательски набросившись на них сзади, как ты набросился на меня, была зависть между братьями. В «Шахнаме» она всегда возникает из-за несправедливости отца.
– Да, это так.
– Ваш несправедливый отец, стравивший художников между собой, теперь готовится предать вас, – дерзко заявил Кара и тут же простонал: – Ох, не надо, режет! Конечно, тебе достаточно шевельнуть рукой, чтобы зарезать меня, как барана, но если ты сделаешь это, не выслушав меня, – впрочем, я не верю, что ты на это способен…
Я шевельнул саблей, он вскрикнул:
– Хватит, больно! – И продолжил: – Если ты все-таки это сделаешь, то потом долгие годы будешь гадать, о чем же я собирался тебе поведать. Не дави так лезвием!
Я ослабил давление.
– Мастер Осман, который еще с тех пор, когда вы были детьми, следил за каждым вашим шагом, за каждым вздохом, который с радостью наблюдал, как его попечением ваши способности, дар Аллаха, расцветают, подобно весеннему цветку, и превращаются в мастерство, – этот самый мастер Осман сейчас повернулся к вам спиной, чтобы защитить мастерскую, которой он, как, впрочем, и вы, отдал всю свою жизнь, и спасти ее стиль.
– В тот день, когда хоронили Зарифа-эфенди, я рассказал три притчи, чтобы ты понял, как отвратительно то, что называют стилем.
– Ты говорил о стиле художника, – осторожно сказал Кара, – а мастер Осман беспокоится о том, как сохранить стиль мастерской.
