– Бывает и так, что человек знает, как стать счастливым, но у него все равно не получается, – сказал Кара и положил передо мной стопку рисунков, которую обнаружил на дне одного из сундуков. Рисунки были сделаны на грубой самаркандской бумаге и наклеены на картон. Перебирая их, мы увидели очаровательного хорасанского шайтана, вылезшего из-под земли, дерево, красивую женщину, собаку и Смерть, которую нарисовал я: это были те самые рисунки, что покойный меддах по вечерам вешал на стену, когда рассказывал свои глупые истории. Я сказал об этом Кара.
– Такие же рисунки были в книге Эниште, – ответил он.
– Хозяин кофейни и меддах сообразили, что раз в кофейне собираются художники, то можно поручить им делать рисунки, чтобы вешать по вечерам на стену. Меддах давал нам лист грубой бумаги, просил на скорую руку что-нибудь на нем нарисовать, расспрашивал немного о получившемся рисунке, заодно узнавал несколько шуток, которые ходят среди художников, остальное сочинял сам – вот и готов рассказ.
– А зачем ты сделал для него такой же рисунок Смерти, как для книги Эниште?
– Меддах хотел, чтобы это был рисунок, существующий сам по себе, а не иллюстрация к какой-нибудь легенде, – точь-в-точь как Эниште. Однако в отличие от рисунка для книги Эниште этот я делал наспех, особо не задумываясь. По той же причине, а может быть, и желая посмеяться над Эниште, другие художники делали для меддаха упрощенные, грубые копии рисунков из тайной книги.
– А кто нарисовал коня? У него усеченные ноздри.
Я опустил лампу пониже, и мы стали восхищенно рассматривать коня. Он был похож на скакуна из книги Эниште, но нарисован поспешно, с меньшим тщанием и для людей с не очень изысканным вкусом – словно заказчик не просто дал художнику меньше денег и попросил рисовать быстро, но и велел сделать рисунок погрубее. Вероятно, оттого этот конь и получился более живым.
– Кто нарисовал коня, лучше всего известно Лейлеку, – сказал я. – Этот самодовольный болван так любит слушать сплетни о своих собратьях-художниках, что ходит в кофейню каждый вечер. Я уверен, что этот рисунок сделал он.
Келебек и Кара пришли в полночь, разложили на полу рисунки и велели рассказать, какие из них каким художником сделаны. Это напоминало игру «чей тюрбан», в которую мы играли в детстве: нужно было нарисовать на листках бумаги головные уборы ходжи, сипахи, женщины, палача, казначея, писаря, на других бумажках написать соответствующие слова, перевернуть их надписью вниз, а потом попытаться соединить рисунки и надписи.
Собаку нарисовал я, а историю о ней мы рассказали меддаху, который был сегодня так подло убит, все вместе. Взглянув в дрожащем свете лампы на Смерть, я припомнил, что это работа милого Келебека, который сейчас приставил к моему горлу кинжал. Шайтана с большой охотой набросал Зейтин, а историю про него, скорее всего, полностью сочинил покойный. Рисовать дерево начал я, а листочки по очереди пририсовывали все заходившие в кофейню художники, мы же придумали и историю. Так же вышло и с красным рисунком: кто-то капнул на бумагу красной краской, и скупой меддах спросил, нельзя ли сделать из этого пятна рисунок? Тогда мы накапали на бумагу еще красного, и каждый художник выполнил в одном из углов листа по маленькому изображению того же цвета, сопроводив свою часть рисунка рассказом; потом меддах свел эти рассказы в один. Прекрасный конь вышел из-под пера Зейтина, очень удачно у него получилось, а эта печальная женщина – рисунок Келебека. Тут Келебек убрал кинжал от моего горла и сказал Кара, что да, теперь он вспомнил, это действительно его рисунок. Деньги на базаре рисовали мы все, а двух дервишей, конечно же, Зейтин, у него ведь у самого в роду были календери. Эти дервиши занимались попрошайничеством и любили красивых мальчиков, а их шейх Эвхад ад-Дин Кирмани двести пятьдесят лет назад написал книгу в стихах, где поведал, что видит отражение красоты Аллаха в красивых человеческих лицах.
Кара и Келебек принялись обыскивать комнату. Они увлеченно рылись в корзинах и сундуках, вытаскивали отрезы сукна и персидского набивного ситца, летние пояса из индийского шелка и батиста, долиманы[119] и прочую одежду; приподнимали подушки, заглядывали под ковры, просматривали страницы с рисунками, которые я делал для самых разных книг, и перелистывали уже переплетенные тома.
– Дорогие братья-художники, – сказал я, – простите, что у нас тут такой беспорядок. Вы пришли так неожиданно, что мы не смогли ни напоить вас ароматным кофе, ни угостить сладкими померанцами. Жена-то ведь уже спать легла, в соседней комнате спит.
Сказал я это для того, чтобы мои гости, не найдя, чего искали, не сунулись ненароком в соседнюю комнату и мне не пришлось бы обагрить руки их кровью.
