– Да много ли человек этому верят? – сказал Эниште-эфенди. В его голосе звучали усталость и скука. – Всякий ретивый проповедник, ошалев от первых успехов, начинает кричать, что вера в опасности. Нет надежнее способа заработать на хлеб.
Неужели он думал, что я пришел к нему передавать слухи и пересуды?
– Бедный покойный Зариф-эфенди, – произнес я дрожащим голосом. – Я слышал, что он увидел последний рисунок целиком и счел его кощунственным – за то, мол, мы его и убили. Мне это пересказал мой близкий знакомый, один из старших мастеров. Вы же знаете этих учеников и подмастерьев, им бы всем только посплетничать.
Я еще долго говорил в том же духе, все сильнее и сильнее волнуясь. Не знаю, что из того, о чем рассказывал, я на самом деле слышал, что вообразил себе от страха после того, как пришил подлого клеветника, а что понапридумывал прямо тогда. Захлебываясь словами, я надеялся, что уж теперь-то Эниште-эфенди покажет последний рисунок и успокоит меня. Как он не может понять, что только этим избавит меня от сомнений и убедит, что я не погряз в грехе?
Мне захотелось смутить его, и я храбро спросил:
– Может ли художник, сам себе не отдавая в этом отчета, сделать безбожный рисунок?
Вместо ответа Эниште-эфенди изящно взмахнул рукой, словно напоминая, что неподалеку спит ребенок, которого я могу разбудить. Я замолк.
– Совсем темно стало, – тихо, почти шепотом сказал Эниште-эфенди. – Зажжем-ка свечу.
Он зажег свечу от очага, и при ее свете я увидел на его лице непривычное горделивое выражение, которое мне очень не понравилось. Или это была жалость? Может быть, он все понял и считал меня подлым убийцей? Может, он меня боялся? Мысли вдруг совершенно вышли из-под моей власти: я с удивлением следил за ними, словно они принадлежали кому-то другому. Ковер на полу: в одном уголке пятно, похожее на волка; почему я раньше этого не замечал?
– Каждый хан, шах и султан, любящий книги и миниатюру, в своем увлечении переживает три поры, – заговорил Эниште-эфенди. – Поначалу он полон смелости, настойчив и любопытен. Книги нужны ему, чтобы снискать известность и уважение среди других владык. Это пора познания нового. Затем он заказывает книги уже ради своего собственного удовольствия, потому что научился получать наслаждение от созерцания рисунков. Это приносит ему всеобщее уважение, а в его библиотеке появляются книги, которые должны обеспечить повелителю бессмертную славу. Однако с наступлением осени жизни ни один владыка уже не мечтает снискать бессмертие в этом мире. Бессмертие здесь – это когда тебя помнит младшее поколение твоих современников, внуки. Такое бессмертие владыка уже обрел благодаря книгам, которые он нам заказывал, книгам, в которых записано его имя, а порой и вся история его правления. Состарившись, он начинает думать о том, как бы обеспечить себе в другом мире местечко получше, – и неизбежно приходит к мысли, что рисунки этому препятствуют. Вот что больше всего огорчает и пугает меня. Даже шах Тахмасп, который сам был хорошим художником и всю юность провел в дворцовой мастерской, с приближением старости стал испытывать угрызения совести, закрыл свою великолепную мастерскую, разогнал из Тебриза художников и раздал книги. Почему они все думают, что из-за рисунков перед ними будут закрыты врата рая?
– Вы знаете почему! Потому что помнят слова Пророка: в Судный день художники будут сурово наказаны Аллахом.
– Не художники, а творцы идолов. Это хадис[79], который приводит аль-Бухари[80].
– В Судный день созданные ими формы захотят ожить, – осторожно возразил я, – но ничего не получится, и тех, кто пытался это сделать, постигнут адские муки. Не будем забывать, что Творец – это одно из имен Аллаха в Священном Коране. Только Аллах может сотворить из ничего нечто, одушевить неодушевленное. Никто не должен с Ним состязаться. И величайший грех художника – притязать на то, что ты такой же творец, как и Он.
Я сказал это жестко, словно бросая Эниште-эфенди обвинение. Он взглянул мне в глаза.
– Тебе кажется, что мы пытались это делать?
– Нет, – ответил я и улыбнулся. – Однако покойный Зариф-эфенди, увидев последний рисунок целиком, стал думать именно так. Наука перспективы, говорил он, и прочие ухищрения европейских художников – это выдумки шайтана, желающего сбить нас с истинного пути. По его словам, на последнем рисунке лицо смертного с помощью европейских уловок изображено так правдоподобно, что у всякого, кто посмотрит на это изображение, само собой возникает желание пасть перед ним ниц, как это делают христиане в своих церквях. Он утверждал, что метод перспективы пагубен не только потому, что заставляет нас смотреть на мир глазами не Аллаха, а уличной шавки, но и потому, что, смешивая свои приемы с приемами европейцев, мы теряем свою чистоту и становимся рабами гяуров.
