– Нет ничего чистого, – поморщился Эниште-эфенди. – Когда в какой-нибудь мастерской начинают появляться произведения чарующей красоты, от которой к глазам подступают слезы и по коже бегут мурашки, значит, в этой мастерской сошлось то, что раньше существовало порознь, – и возникло чудо. Красота, созданная Бехзадом и другими художниками Персии, появилась благодаря взаимовлиянию арабской и монголо-китайской школ. На самых красивых рисунках шаха Тахмаспа персидский стиль сочетается с туркменской чувствительностью. Отчего сейчас все только и говорят о мастерской индийского владыки Акбара? Оттого, что в ней художников поощряют овладевать европейскими методами. Аллаху принадлежат и Восток, и Запад. Да оградит нас Аллах от желания быть чистыми и избегать влияний!
Насколько мягким и ясным было лицо Эниште-эфенди при свете свечи, настолько же черной и страшной казалась его тень на стене. Говорил он разумно и справедливо, но я никак не мог ему поверить. Чувствовал, что он меня боится, и оттого боялся сам; я знал, что он прислушивается, не стукнула ли внизу калитка, не пришел ли кто-нибудь, кто спасет его от меня.
– Ты рассказал мне историю Шейха Мохаммеда из Исфахана, который, мучимый угрызениями совести, сжег огромную библиотеку лишь потому, что в ней хранилось несколько его рисунков, – снова заговорил Эниште-эфенди. – Я хочу поведать тебе ту часть этой легенды, которой ты не знаешь. Да, в последние тридцать лет жизни этот художник неустанно разыскивал свои рисунки. Однако, листая книжные страницы, он куда чаще наталкивался на рисунки других мастеров, которые подражали ему. Он увидел, что уже два поколения художников берут рисунки, от которых он отрекся, за образец; мало того, эти рисунки стали частью не только их памяти, но и души. Пока Шейх Мохаммед разыскивал и уничтожал свои собственные работы, молодые художники с восхищением их копировали, создавая все новые и новые книги: старик понял, что его рисунки распространились уже по всему миру. Год за годом рассматривая рисунки и книги, мы осознаём, что творения больших мастеров не только поражают нас здесь и сейчас, но рано или поздно меняют панораму нашей памяти. После того как работы художника и его манера становятся частью нашей души, они превращаются в мерило, с которым мы подходим к красоте всего этого мира. В конце жизни мастер из Исфахана не только стал свидетелем тому, как множатся уничтожаемые им творения, но и понял, что теперь все стали видеть мир таким, каким его видел когда-то он, и считать уродливым все то, что не похоже на рисунки, которые он делал в молодости.
Я не смог сдержать своих чувств и упал на колени – мне хотелось, чтобы Эниште-эфенди увидел, как я им восхищаюсь. Когда я целовал его руку, на глазах у меня выступили слезы; я понял, что он занял в моей душе место мастера Османа.
– Художник, – изрек Эниште-эфенди с благостным видом довольного собой человека, – должен работать, ничего не боясь, прислушиваясь к своей совести и руководствуясь правилами, в необходимости которых убежден. Его не должно волновать, что говорят враги, завистники и святоши.
«Однако сам-то Эниште-эфенди не художник», – подумал я, целуя испещренную старческими пятнами руку, и тут же устыдился этой дерзкой мысли. Ее словно насильно вложил мне в голову кто-то другой. И все же это правда, вы и сами знаете.
– Я их не боюсь, – объявил Эниште-эфенди, – потому что не боюсь смерти.
Кто такие «они»? Я кивнул, словно бы понимая, о чем он говорит, но в душе моей закипал гнев. Я заметил, что рядом с ним лежит потрепанный том «Книги о душе» Ибн аль-Кайима. Это сочинение, повествующее о приключениях души на том свете, очень любят выжившие из ума старики, желающие смерти. Среди письменных приборов, перочинных ножей, чернильниц и стаканов для перьев, расставленных на подносах и на крышке сундука, я увидел только один новый предмет, появившийся за время, что я сюда не приходил: бронзовую чернильницу.
– Давайте же докажем, что не боимся их! – смело призвал я. – Достаньте последний рисунок, пусть они увидят его!
– Разве тем самым мы не покажем, что придаем важность их наветам – настолько, что беремся опровергать клевету? Нам нечего страшиться, мы не сделали ничего дурного. Мне кажется, тебя тревожит что-то еще, иначе бы ты так не боялся.
Он погладил меня по голове, как отец сына. Я почувствовал, что слезы вот-вот снова брызнут из глаз, и обнял его.
