Я закончил поздравительную речь, пожелал успехов, откланялся и с радостной улыбкой уступил место мэру. По дороге к кабинету Волуев торопливо пересказывал новости. Международные – все то же, а вот у нас под носом, в подмосковном лесу, – ЧП. Отряд ОМОНа провел облаву в подмосковном лесу, где любят по выходным отдыхать горожане. Хотя бойцы навидались всякого, но и они дрогнули, когда еще на подходе к лесу начали встречать собачников, что ведут хромающих и плачущих собак с изрезанными лапами, велосипедистов, эти пешком с велосипедами, у тех спущены шины, вон мужчина несет ребенка на руках, ноги неумело обмотаны тряпками, красные пятна крови расплываются, ткань тяжелеет, кровь начинает капать на землю, на туфли испуганного и разъяренного отца.
Встретили двух старушек, чистых, опрятных, интеллигентных, что выходили из леса, сгибаясь под тяжестью двух раздутых мешков. Поинтересовались, что купили так рано, да еще в лесу, интеллигентные старушки показали содержимое мешков: битое стекло!
Собираем, объяснили они, каждый день собираем стекла, сил уже нет, что же это с людьми творится?
Омоновцы начали потихоньку звереть, вошли в лес, рассеялись цепью, вскоре отловили первых героев, что разбивали бутылки и разбрасывали на тропках, бросали осколки в озеро, по кустам, дорожкам.
Немногие горожане, что рисковали прогуливаться по лесу, собрались вокруг задержанных, орали на вандалов, требовали сурового наказания. Командир отряда сказал мрачно:
– На этот раз наказание будет. Отряд, товсь!
Не верили ни задержанные, ни сами горожане, однако автоматы плюнули стальным огнем, задержанные превратились в трупы. Командир сообщил по рации о случившемся, просил прислать труповозку. Нет, не для людей, для перевозки падали.
– Так как, – спросил Волуев, – это уже, по-моему, чересчур?
Я стиснул челюсти, даже замедлил шаг, выдавил с усилием:
– Да, но… не надо останавливать. Скоро устаканится. Пусть выплеснутся эмоции. Да и шок будет настолько силен, что и в лесу перестанут, как перестали пачкать в лифтах, как боятся разрисовывать стены, бить стекла в телефонных будках!
Волуев в сомнении покачивал головой, но смолчал, впереди в приемной слышится быстрый возбужденный голос Вертинского, торопливый, просто захлебывающийся от желания поделиться знаниями с тупыми туземцами. Волуев прислушался, подмигнул мне, ухмыляясь весьма злорадно. Вертинский узнал о возможностях лечебного голодания, проверил на себе, пришел в восторг, теперь голодает уже второй раз и, как всякий неофит, всех старается приобщить к прелестям очистки, сброса лишнего веса, балласта,
Волуев приоткрыл дверь, отступил, пропуская меня. Мы вышли и остановились за спиной Вертинского, тот тараторил, как черт стучит по коробке, жестикулировал, глаза восторженные, слова вылетают разгоряченные, стараясь обогнать друг друга:
– Да вы поймите! Я сбросил десять кило, а это… представьте себе, что несете в руке сумки с десятью кило мяса!.. Ну как? Тяжело?.. А это не просто десять кило, которые надо носить! Постоянно носить!.. Это десять кило дурного мяса, абсолютно лишнего мяса, которое надо обслуживать!.. Снабжать кислородом, витаминами… э-э… кровью, наконец!
На нас посматривали, только Вертинский не догадывался, что слушателей прибавилось, Волуев отодвигался от меня, влезая в поле зрения, проговорил очень серьезно и торжественно:
– Углеводами, дорогой Иван Данилович! Про углеводы забыли.
Вертинский, не заметив иронии, сказал с жаром:
– Вот-вот, углеводами и всякими там аминокислотами!.. Спасибо, Антон Гаспарович. Попросту говоря, жрать для того, чтобы кормить это дурное и совершенно лишнее мясо, из-за которого и так хожу с одышкой, по лестнице уже ни-ни, жду лифта…
Волуев посмотрел на меня через его плечо, вкрадчиво забросил:
– Вы забыли про очищение организма.
Вертинский взглянул на него с благодарностью:
– Вы правы, дорогой Антон Гаспарович, как вы правы, хоть и фашист унутри! А то я, когда волнуюсь, о самом важном забываю. Главная же польза голодания даже не в потере веса. В чем, спросите вы? Ну спросите же!
– В чем? – спросил Волуев любезно.
– А в том, – сказал Вертинский торжествующе, – что организм очищается от шлаков. От скверны, от накопившихся гадостей. При таком умышленном голодании в организме рассасываются спайки, излечиваются даже застарелые болезни!
Он горячился, размахивал руками, бледное лицо окрасилось слабым румянцем. За последние два месяца выглядеть он в самом деле стал не только изящнее, что нам с его изящества, но и помолодел, поздоровел, двигается быстрее, энергичнее, а главное, пашет, как вол, как два молодых вола.
Я наконец поинтересовался коварно:
– Иван Данилович, а чего ж вы так против очистки нашего общества? Ведь это тоже организм. И после очистки заживет лучше, станет здоровее.
Вертинский резко обернулся, подпрыгнул, словно я над самым ухом сказал громко «Гав!», поперхнулся, сказал совсем жалким голосом:
– Ну что вы так подкрадываетесь? Я ж так заикой стану! Я не против оздоровления, Бравлин… Я против оздоровления варварскими методами.
