Вертинский излагал кратко, емко, умело, все звучало настолько убедительно, что у меня внутри все сжалось, а в гортани появился ком. А что, если… если он прав? Все мы – люди, жесткие условия выносим только при острой необходимости, а сейчас нет вроде бы катастроф, катаклизмов, когда необходимо сцепить зубы и отказываться от сладкого, иначе можно вообще потерять жизнь…
Все-таки я вздрогнул, Вертинский в конце речи повысил голос и заговорил уже четко, резко, умело применяя интонации властного лидера:
– Я настаиваю, настаиваю на разработке концепции варианта «мягкого имортизма»! Сам я, напоминаю, имортист. Я не стал разрабатывать втайне…
Седых спросил с подозрением:
– Но какие-то наработки уже есть?
Вертинский сдвинул плечами:
– Как юрист вы знаете, что я могу ответить. Но я говорю честно: да, есть. И очень даже получаются сильные тезисы. Напоминаю, не во вред имортизму, а именно в его поддержку! Мы, вооруженные исторической перспективой не только наших предков на деревьях, но и взлетом, а затем и падением разных блестящих учений, можем заранее принять меры… Все мы знаем закон, что революции задумывают гении, совершают авантюристы, а пользуются ими сволочи, и что после всесокрушающей волны всенародного энтузиазма любая революция идет на спад. Авантюристы, то есть энтузиасты, то ли вымирают, то ли сами превращаются в сволочей, не знаю, но очень скоро все начинают бурчать на излишнюю суровость революцьенной морали, жестокость законов и неулыбчивость правителей. Вот для этого спада я и разрабатывал вариант мягкого имортизма, который я назвал имотернизмом…
Седых снова поинтересовался:
– Что за зверь?
– Имотернизм, – сказал Вертинский с воодушевлением, – в нем что-то от «через тернии к звездам», не находите? Кстати, так или примерно так и намеревался назвать имортизм наш господин президент, когда он еще не был президентом. Хотя здесь «имо» от латинских: «immortality», а тернизм от «eternity». Как видите, даже по названию он практически идентичен имортизму. Да и по сути все то же, только…
– Тех же щей, – перебил Седых, – да пожиже влей?
– Не совсем так, – возразил Вертинский. – Тех же щей, но со сметанкой!.. И с кусочком обжаренного сала. Хоть и вредно для печени, зато как вкусно… ух!.. Таким образом мы предотвратим выход основной массы народа…
Седых раскрыл рот, но Тимошенко опередил:
– Основная масса в имортизм и не входила!
– Я имею в виду, – поправился Вертинский, – основной массы имортистов. Должен сказать сразу, я уже ознакомил с вариантом мягкого имортизма, точнее, уже имотернизма, всех… или почти всех членов правительства. И, конечно же, Высшего Совета.
Это удар, я об этом не знал, все проделали за моей спиной, я поинтересовался как можно сдержаннее:
– А почему не опубликовали? Не выложили, к примеру, в Интернет?
Он развел руками:
– Успеется. Я все же надеюсь, что мы создадим такую партию цивилизованным путем.
– Как?
Он снова развел руками:
– Да попросту разделимся. На правых и на левых. Таким образом, повторяю, охватим гораздо больше населения. И в немалой степени предотвратим будущий… неизбежный!.. отток от строгих заповедей имортизма.
Я смотрел в его глаза и видел скрытое торжество. Нет, он не предлагал остановить движение вверх, всего лишь настаивал на спокойном, так сказать, движении: медленнее, с частыми остановками для отдыха, с песнями у костра, плясками, бутылочкой водочки для сугрева… Понятно, что народ выберет. А имортисты – тоже, увы, народ. Те парни уже десяток лет шли за Моисеем, да и то при первой же возможности…
– Мягкий вариант, – поинтересовался Седых, – он в чем?
Вертинский заговорил, а я молчал, откинувшись на спинку стула. Слабость и отчаяние навалились с такой силой, что захотелось исчезнуть из этого мира. Вообще провалиться сквозь землю, а еще лучше – превратиться в пар, рассыпаться молекулами, атомами, чтобы не обращать на себя внимание. Перед глазами стало темно, в ушах зазвенело, будто потерял сознание, а затем я увидел разгорающийся свет, будто меня очень быстро несло навстречу костру.
