Император ярости полностью

Тишина между нами комфортна, наполнена молчанием, которое глубже слов. Я помешиваю огонь, разгребая угли, пытаясь сосредоточиться на чем-то, кроме того, как мое сердце колотится от того, как Фрея выглядит в мягком свете пламени. Ее волосы все еще влажные, темные пряди прилипли к лицу, а ее бледная кожа приобрела теплый румянец от близости к огню. Я не могу оторвать от нее глаз.

Она бросает на меня взгляд, ее глаза отражают свет огня, и во взгляде есть мягкость, от которой сжимается грудь. Я пытался держать наши отношения в рамках — аккуратно разделенными, как все в моей жизни — но каждый раз, когда я рядом с ней, эти рамки становится все сложнее и сложнее удерживать.

— Это было безумием, — тихо говорит она.

Я хмыкаю в согласии, подбрасывая еще один кусок дерева в огонь.

— Надо было послушать меня, когда я сказал возвращаться.

Она слабо улыбается, и в ее взгляде мелькает озорство.

— Да, ты уже должен знать, что я никогда не слушаюсь.

— Без шуток, — рычу я, усмехаясь.

Правда в том, что я бы не хотел, чтобы было иначе. Мне нравится ее непокорность, ее упрямство. Этот огонь в ней — то, что привлекло меня в ту самую первую ночь в офисе, где я нашел ее.

Она не боится меня, как большинство людей. И это, парадоксально, пугает меня до чертиков, потому что я не знаю, как защитить ее от тьмы внутри меня.

Все, что я знаю, это то, что что-то в ней заставляет меня хотеть отпустить — весь контроль, все стены, весь хлам, который я годами выстраивал вокруг себя.

Она немного сдвигается ближе к огню, подтягивает колени к груди и снова кладет подбородок на них.

— Ты была великолепна там, знаешь ли, — тихо говорю я.

Она улыбается, ее глаза поднимаются на меня.

— Да?

Я киваю.

— Поэтому ты привез меня сюда? Чтобы подбодрить меня?

Я качаю головой.

— Хотел показать тебе что-то, чего ты никогда раньше не видела и не делала.

Ее губы дрожат, превращаясь в улыбку, и она смотрит на океан.

— Ну, миссия определенно выполнена.

Мы снова сидим в тишине, огонь потрескивает между нами. Чувствую ее взгляд на себе, полный ожидания. Я знаю, что должен молчать, держать все внутри, как всегда.

Но я не хочу. Больше нет.

Делаю глубокий вдох, чувствуя, как слова рвутся из горла, наконец вырываясь наружу.

— Меня били, пытали и насиловали три года после того, как моя семья погибла.

Слова зависают в воздухе между нами, тяжелые и удушающие. Я никогда раньше не произносил их вслух, не так, чтобы это что-то значило. Но сейчас, говоря это здесь, Фрее, все чувствуется иначе. Как будто я разрываю старую рану, которая так и не зажила.

Фрея ничего не говорит. Но когда я бросаю на нее взгляд, я вижу, как она смотрит на меня с трагической печалью в глазах. Как будто она хочет утешить меня, но также знает меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что это не то, чего я хочу. Я не знаю, как она это делает, но в ее взгляде нет осуждения или жалости. Только… печаль.

Ее губы дрожат, горло сжимается, а пальцы переплетаются.

— После…

Лицо Фреи немного искажается, когда она отводит взгляд.

После того, как семья Фреи убила мою — это часть, оставшаяся невысказанной. Но сейчас я не смотрю на нее и не вижу этого. Это был ее отец и его насилие и ненависть.

Не она.

— Мой дед Каспер взял меня к себе. Он был чудовищем.

Я провожу рукой по волосам, глядя в огонь, пока ужасные воспоминания начинают захлестывать.

— Каспер был жестоким, нацистом. В прямом смысле слова нацистом. Он был подростком, когда немцы вошли в Норвегию, и он с радостью проглотил их яд. Шестьдесят лет спустя он все еще ждал, когда чертов Четвертый Рейх поднимется. Он был ублюдком, и он был одержим тем, чтобы сделать из нас что-то, что соответствовало его искаженному видению мира.

Она ничего не говорит, но я чувствую, как она смотрит на меня, ее глаза впиваются в мою щеку.

— Нас? — наконец тихо произносит она, ее голос дрожит.

— С нами было еще двое мальчиков — двое других сирот, которых он взял к себе, — тихо говорю я. — Йонас и Филип. Мы все были просто детьми, но Каспер хотел сделать из нас что-то другое. Что-то темное.

Я делаю глубокий вдох, тяжесть тех дней давит на меня.

— Мы все трое переживали это по-разному. Я просто пытался выжить. Но Йонас… Он стал настоящим последователем, таким же, как Каспер. Он был любимчиком, потому что был таким же извращенным и ненавидящим, как мой дед. Может, он просто лучше всех притворялся, чтобы его не трогали. Но я сомневаюсь, что это было так. Думаю, он ненавидел так же, как Каспер.

Я беру кусок дрейфующего дерева и подбрасываю его в огонь.

— Филип… Он был слишком хорошим. Слишком невинным. Он не мог справиться с этим, и мой дед, черт возьми, знал это. Ему нравилось, что Филип ломался так легко, и он получал удовольствие, издеваясь над ним сильнее всего. Побои, психологическое давление, пытки…

Я отвожу взгляд.

— Прикасался к нему.

Из горла Фреи вырывается сдавленный рыдающий звук. Я просто смотрю на потрескивающее пламя, чувствуя, как моя кровь замедляется, словно густое масло.