Кутузов в донесении Александру I о Бородине не употребил слова «победа» (хотя такие историки, как Луи Мадлен и Франц Меринг, упрекали его в этом «бесстыдстве»[958]), но его фраза, отчасти верная: «Кончилось тем, что неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли с превосходными своими силами»[959], — была воспринята в Петербурге как реляция о победе. Очевидцы свидетельствовали: «Весь город высыпал на улицы <…>. Все, поздравляя друг друга с победою <…> над страшным, ужасным, лютым врагом, <…> обнимались, лобызались <…>. С тех пор как Петербург стоит, не было такого ликования»[960]. Александр I с обеими императрицами, всеми великими князьями и великой княжной Анной Павловной разделил общую радость на «благодарственном молебствии с коленопреклонением»[961]. В тот же день царь пожаловал Кутузову за Бородинскую победу звание генерал-фельдмаршала и 100 тыс. рублей (плюс по 5 руб. на каждого «нижнего чина» армии). Всё это было 30 августа.
Тем большим потрясением стала для царя полученная 7 сентября весть о том, что победоносный Кутузов… сдал побеждённому Наполеону Москву. «Голова его, — отметил биограф Александра I В.К. Надлер, — седеет в одну ночь после этой страшной вести»[962].
<p>4. Москва</p>Пять суток русские войска, по пятам преследуемые французами, отступали к Москве. 1 сентября в подмосковной деревне Фили (ныне Киевский район Москвы) Кутузов созвал десять высших чинов армии на военный совет[963]. Обсуждался один вопрос: сдать ли Москву Наполеону или не отдавать, хотя бы пришлось всем лечь под её стенами. Прения были жаркие. Все генералы, кроме Кутузова и Барклая де Толли, горели желанием отстоять Москву. Но Барклай, выступив первым, охладил их пыл и троих (Н.Н. Раевского, А.И. Остермана-Толстого и генерал-квартирмейстера К.Ф. Толя) склонил на свою сторону логикой таких рассуждений: позиция для сражения под Москвой слабая, на такой позиции можно проиграть сражение и потерять армию, с гибелью же армии погибнут и Москва и Россия; если же оставить Москву, но сохранить армию, можно будет продлить войну до победы «с удобством: успеют присоединиться в разных местах за Москвой приготовляемые войска»[964]. Шестеро участников совета (Л.Л. Беннигсен, Д.С. Дохтуров, М.И. Платов, П.П. Коновницын, Ф.П. Уваров и А.П. Ермолов) высказались за сражение. Кутузов, выслушав всех, подчеркнул, повторив доводы Барклая де Толли, что «с потерянием Москвы не потеряна ещё Россия», и так закончил прения (между прочим, по-французски[965]): «Знаю, что ответственность падёт на меня, но жертвую собою для блага Отечества. Повелеваю отступать!»[966]
2 сентября русская армия оставила Москву. То был самый горестный для россиян день 1812-го года. Ведь своей «подлинной столицей» они считали именно Москву. Сам царь в июле 1812 г. провозгласил, что «она всегда была главою прочих городов российских»[967]. Поэтому русская армия восприняла приказ оставить Москву болезненно. «Какой ужас! Какой позор!.. Какой стыд для русских!» — сокрушался генерал Д.С. Дохтуров[968]. «Вечным стыдом» назвал сдачу Москвы французам поэт-ополченец П.А. Вяземский[969].
Солдаты плакали, ворчали: «Лучше уж бы всем лечь мёртвыми, чем отдавать Москву!» — и досадовали на Кутузова: «Куда он нас завёл?»[970] «Войска в упадке духа», — меланхолически констатировал в те дни доблестный Н.Н. Раевский, а князь А.Г. Щербатов позднее вспоминал о том, как восприняли известие об оставлении Москвы в армии А.П. Тормасова, далеко на юге Украины: «Мы поражены им были как громовым ударом, нельзя себе вообразить уныние и даже удивление, которое оно произвело во всём нашем войске; казалось, что древняя наша столица обесчещена и осквернена»[971].
