Кутузов достиг вершины своей полководческой славы, казавшейся ему самому невероятной. В откровенном разговоре с А.П. Ермоловым он признался: «Голубчик! Если бы кто два или три года назад сказал мне, что меня изберёт судьба низложить Наполеона, гиганта, стращавшего всю Европу, я, право, плюнул бы тому в рожу!»[1145] Но с заграничным походом светлейший не торопился и предпочёл бы вообще обойтись без него. «Ваш обет исполнен, — говорил он царю, — ни одного вооружённого неприятеля не осталось на русской земле. Теперь остаётся исполнить и вторую половину обета: положить оружие»[1146]. Но Александр I, переживший взлёт от глубочайшего унижения к высочайшему торжеству, не хотел останавливаться на достигнутом.
Победа над «всемирным бичом» зла показалась царю столь грандиозной, что он не посмел объяснить её ни патриотическим подъёмом народа и армии, ни собственной твёрдостью, а целиком отнёс её к Богу. «Господь шёл впереди нас, — говорил Александр князю А.Н. Голицыну. — Он побеждал врагов, а не мы!» Эту мысль царь выразил и в манифесте к россиянам от 25 декабря 1812 г.: «Итак, да познаем в великом деле сем промысел Божий!»[1147] На памятной медали в честь победы 1812 г. над Наполеоном Александр повелел отчеканить: «НЕ НАМЪ — НЕ НАМЪ — А ИМЕНИ — ТВОЕМУ»[1148]. Вдохновляясь «промыслом Божьим», он решил, что недостаточно отомстить «исчадию революции», врагу всех «Божьих помазанников» (феодальных монархов) и своему личному — за Аустерлиц и Фридланд, Смоленск и Москву, за подневольные обеты Тильзита и Эрфурта только изгнанием его из России. Теперь Александр посчитал возможным, с Божьей помощью, достроить шестую коалицию, возглавить её и стать на правах коалиционного вождя Агамемноном Европы. Ради этого он проявил столько инициативы, настойчивости и энергии, что можно согласиться с мнением русских придворных историков: «Без Александра не было бы войны 1813 г.»[1149]
12 декабря Александр заверил английского комиссара при русском штабе Р.Т. Вильсона: «Теперь я уже не оставлю мою армию»[1150]. Он, правда, согласился на двухнедельный отдых Главной армии в Вильно, как только увидел её. Армия, ослабленная на две трети численно, ещё и «потеряла вид», что огорчило царя, а у великого князя Константина Павловича это зрелище исторгло крик возмущения: «Эти люди умеют только драться!»[1151] Лишь 24 декабря, отдохнув и подтянув резервы, Главная армия выступила из Вильно и 1 января 1813 г. перешла Неман, положив тем самым начало своим заграничным походам 1813–1815 гг. Командовал ею по-прежнему Кутузов, но вместе с ним в Главной квартире неотлучно пребывал сам российский император, готовый если не стратегически, то политически вразумлять старого фельдмаршала. Кутузов продолжал осторожничать. «Самое лёгкое дело — идти теперь за Эльбу, — ворчал он, — но как воротимся? С рылом в крови!»[1152] Впрочем, до конфликта между царём и фельдмаршалом дело не дошло. Уже в феврале Кутузов стал часто болеть; 28 апреля 1813 г. в силезском городке Бунцлау (ныне г. Болеславец в Польше) он умер — за четыре дня до новой встречи с Наполеоном.
Да, Наполеон к тому времени, словно из-под земли, по волшебству, уже собрал новую армию и спешил во главе её к Эльбе.
Катастрофа, постигшая французскую армию, в России потрясла, но не обескуражила Наполеона, поскольку была воспринята им как стихийное бедствие. Он верил в себя, надеялся на преданность своих германских вассалов и на лояльность тестя, императора Австрии, а потому считал, что шестая коалиция не будет прочной и распадётся после первых же его побед. Трудно было лишь собрать заново большую армию, а в том, что он поведёт её от победы к победе, император не сомневался, как не сомневался и в том, что эти его победы заставят смолкнуть охвативший Францию ропот недовольства его воинственностью.
