Оставляя армию, император уже знал, почему маршал Груши — этот, по меткому определению Стефана Цвейга, «невольный вершитель судьбы Наполеона»[1759] — не пришёл к нему на помощь и, хуже того, не помешал Блюхеру спасти Веллингтона. Выяснилось, что ещё до полудня 18 июня, заслышав гул канонады с поля битвы при Ватерлоо, генералы Жерар и Вандам стали требовать от Груши, чтобы он незамедлительно повёл войска к Наполеону, но маршал досадливо «ощетинился», ссылаясь на приказ от императора преследовать Блюхера[1760]. Однако преследовал он Блюхера столь вяло и, главное, неумело, словно хотел доказать собственным генералам, что как маршал он ещё новичок. Так, он не заметил, когда Блюхер с главными силами оторвался от него, оставив перед ним лишь небольшой отряд барона А.Ф. Тильмана. В результате Груши сбился с пути и долго шёл за отрядом Тильмана, «ошибочно полагая, что он преследует Блюхера»[1761].
Французские авторы «Истории XIX века» резонно обвиняют маршала: «Великая вина Груши в этот день заключалась в том, что он не повторил дерзкого манёвра Дезе при Маренго»[1762]. Вот и получилось, резюмирует А.3. Манфред, что «битва при Ватерлоо стала как бы повторением сражения при Маренго, но в перевёрнутом виде и с несчастным исходом»[1763].
Правда, на следующий день после Ватерлоо Груши (отдадим ему должное) смог действовать и решительно, и умело. «Обдумав несколько вариантов, — пишет о нём Дэвид Чандлер, — он решил отходить во Францию через Намюр и начал выполнение блестящей операции по отходу, целых два дня стряхивая с себя преследующих пруссаков. Даже когда Пирх и Тильман нагнали Груши у Намюра 20 июня, маршал оказался способен нанести два неожиданных поражения своим преследователям. Таким образом Груши привёл 25.000 уцелевших французских солдат в Филиппвиль на следующий день, и, несмотря на то что 18-го он не пошёл на гул канонады, его вина (вот здесь согласиться с Чандлером невозможно! — Н.Т.) искупается, безусловно, этим фактом»[1764].
21 июня в 5.30 утра Наполеон прибыл в Париж. У Елисейского дворца, едва он вышел из кареты, встретил и приветствовал его Арман Коленкур. «Мне нужны два часа покоя», — таковы были первые слова императора. Маршан приготовил ему горячую ванну, полагая, что после этого он ляжет в постель, но император прямо из ванны отправился на экстренное заседание Совета министров.
Здесь уместно оспорить следующее мнение Е.В. Тарле: «Наполеон приехал после Ватерлоо в Париж не бороться за престол, а сдавать все свои позиции. И не потому, что исчезла его исключительная энергия, а потому, что он, по-видимому, не только понял умом, но ощутил всем существом, что он своё дело — худо ли, хорошо ли — сделал и что его роль окончена»[1765]. Цитированные Д. Вильпеном письма, которые Наполеон отправил министрам и лично брату Жозефу перед своим отъездом из армии, говорят о другом. «Мужества! Твёрдости!» — требует император от Жозефа. А министров он убеждает: «Не всё потеряно. Я предполагаю, что, если собрать все силы, у меня будет 150 тыс. человек. Федераты и Национальная гвардия дадут мне 100 тыс. Резервные батальоны — ещё 50 тыс. <…>. Всё ещё можно поправить. Я думаю, депутаты осознают, что их долг в данных обстоятельствах — сплотиться вокруг меня, чтобы спасти Францию. Подготовьте их к тому, чтобы они достойно помогали мне»[1766].
