Теперь, вернувшись в Париж, Наполеон, по авторитетным свидетельствам очевидцев (тех же Коленкура и Маршана, а также его братьев — Жозефа и Люсьена), развернул активную деятельность с целью мобилизовать и сплотить вокруг себя всю Францию для отпора нашествию интервентов[1767]. «Я вернулся, чтобы внушить народу великое и благородное самопожертвование», — заявил он на Совете министров. Когда же госсекретарь М.-Л.-Э. Реньо опасливо заметил, что Палата депутатов не поддержит императора, ибо настроена добиваться его отречения, Наполеон отреагировал на это очень жёстко: «Народ избрал меня императором не для того, чтобы низвергнуть, а чтобы поддерживать. Я не боюсь депутатов. Стоит мне сказать одно слово, и с ними будет покончено. За себя я не боюсь, но боюсь за Францию. Если вместо того, чтобы объединиться, мы будем ссориться, всё погибнет. А между тем патриотизм народа, ненависть его к чужеземцам, любовь ко мне могли бы дать нам огромную силу…»
Тут же император начал излагать план новой кампании «с таким блеском (цитирую Д.С. Мережковского), что министры заслушались, забыли Ватерлоо: снова воскресал перед ними Наполеон — «бог войны, бог победы». «Это чёрт, а не человек, — говорил несколько часов спустя Фуше своим новым друзьям — роялистам. — Он меня сегодня напугал: когда я слушал его, мне казалось, что он всё начнёт заново»»[1768].
После того как Наполеон дал слово министрам, они разделились на три группы. Даву, Карно и оба брата императора предложили силовой вариант — распустить Палату депутатов, объявить отечество в опасности и, опираясь на поддержку народа, установить в стране «временную военную диктатуру». Коленкур, Камбасерес и Маре высказались примирительно — за поиск консенсуса с обеими палатами. Наконец, «пораженцы» во главе с морским министром Декре верноподданнически просили Наполеона отказаться от борьбы, поскольку, мол, найти консенсус с палатами невозможно.
Тем временем, пока Совет министров под председательством самого императора разговаривал, Палата депутатов начала действовать. Её бунт против Наполеона возглавил вице-председатель палаты маркиз Мари Жозеф Поль Лафайет — этот, по выражению Д. Вильпена, «пришелец из 1789 года», который решил «покончить с маскарадом либеральной империи»[1769]. «Настал момент, — заявил он, поднявшись на депутатскую трибуну, — всем нам объединиться вокруг старого трёхцветного знамени 89-го года, знаменем свободы, равенства и общественного порядка»[1770]. Не сходя с трибуны, Лафайет огласил составленный им проект резолюции из пяти пунктов. Её второй пункт Д. Вильпен правомерно уподобил «государственному перевороту»: «Палата объявляет себя постоянно действующей. Всякая попытка распустить её является государственной изменой: всякий, виновный в подобной попытке, является предателем родины и будет осуждён как таковой»[1771]. Авторитет Лафайета и его энтузиазм буквально воспламенили не только протестное большинство, но и нейтральных депутатов. В результате, палата приняла резолюцию почти единогласно. «С этой минуты дело Наполеона было безвозвратно проиграно», — заключают авторитетные специалисты от В.Я. Богучарского до П.П. Черкасова, ссылаясь, между прочим, на собственное (сделанное им незадолго до смерти) признание императора[1772].
