Главным из них был неизменный с 1813 г. (после смерти М.Ж.К. Дюрока) гофмаршал императора, генерал граф Анри-Грасьен Бертран (1773–1844) — способный военачальник (командовал корпусом в Великой армии) и блестящий военный инженер, но в первую очередь администратор, правда (по мнению Ж. Мартино), «не столько умный, сколько исполненный всяческих сведений»[1987]. Если главным в свите Наполеона был Бертран, то самым близким к императору и самым полезным, «лучшим из собеседников» был граф Мари-Жозеф-Эмманюэль-Огюст-Дьедонне де Лас-Каз[1988] (1766–1842). Бывший морской офицер и камергер императорского двора, он добровольно последовал за Наполеоном в изгнание прежде всего как литератор. Именно он составит исторический «Мемориал Святой Елены» (записки под диктовку Наполеона его воспоминаний, исследований, афоризмов плюс собственный дневник) и будет признан «самым серьёзным свидетелем последних лет императора»[1989]. Хорошо сказал о «Мемориале» Лас-Каза Жильбер Мартино: «Его будут читать в городах и деревнях, во дворцах иностранных государей и в халупах, и повсюду, благодаря удивительному дару Лас-Каза как бы растворяться в тени своего гениального собеседника, будет слышен громовой голос бывшего владыки Европы, как если бы, чудом преодолев огромное расстояние, читатель оказался в замкнутом пространстве Лонгвуда»[1990].
Третий из генералов императорской свиты — Гаспар Гурго (1783–1852), между прочим, сын скрипача из придворной капеллы Людовика XVI — был прежде всего храбрым солдатом. Герой Аустерлица и Сарагосы, он был ранен под Смоленском и первым вошёл в Московский Кремль, но в изгнании, каждодневно общаясь с Наполеоном, поклонялся ему так назойливо и демонстративно, что стал докучать своим обожанием. «Я же ему не жена, — воскликнул как-то император, выйдя из себя, — и не могу с ним спать!»[1991]
О четвёртом генерале, Ш.-Т. Монтолоне, речь пойдёт в следующем параграфе, но здесь уместно сказать о скандальной версии относительно взаимоотношений Наполеона с Альбиной Монтолон — женой генерала. Англичане (агенты Лоу) и австрийский комиссар фон Штюрмер распускали на острове слух, которому поверил Д.С. Мережковский: «Г-жа Монтолон находилась в любовной связи с императором; от него родился у неё ребёнок в Лонгвуде (дочь, названная Наполеоной. — Н.Т.); и это, кажется, знают все, кроме мужа; а может быть, знает и он, но терпит»[1992]. Андре Кастело, признавая наличие таких слухов, резонно подчёркивает: «Никаких доказательств на этот счёт не имеется, а историку всегда следует оставаться в своих суждениях благоразумным»[1993].
Что касается врачей (тоже входивших в ближайшее окружение Наполеона), то с Барри О'Мира, которому император доверял и симпатизировал, мы уже знакомы, а присланный вместо него 21 сентября 1819 г. (за один год и семь с половиной месяцев до смерти Наполеона) корсиканец Франчески Антомарки (1789–1838) фигурирует в специальной литературе как человек и врач «грубый, невежественный и самомнительный»[1994]. По некоторым данным, Наполеон испытывал к нему «такое презрение, что обещал уделить ему по завещанию 20 франков для… приобретения верёвки, на которой Антомарки должен повеситься»[1995]. Возможно, какое-то время всё было именно так, но в «8-м дополнительном распоряжении» к завещанию император «уделил» Антомарки пожизненную пенсию в размере 6 тыс. франков[1996].
Главным из личных слуг императора на острове Святой Елены, как и на Эльбе, был его первый камердинер Луи-Жозеф Маршан (1791–1876), мать которого, кстати, нянчила Римского короля. Он заменил Констана Вери, который в дни первого отречения Наполеона сбежал от императора вместе с мамлюком (телохранителем-оруженосцем) Рустамом. С тех пор и до последних дней Наполеона Маршан всегда был при нём и служил ему с фанатичной преданностью, которую император прославит такой фразой в своём завещании: «Услуги, оказанные мне Маршаном, — это услуги друга»[1997].
