К бессмертной славе Наполеона как универсального гения (правителя, законодателя, полководца, мыслителя) его враги добавили — не подумав об этом заблаговременно! — ореол мученика, что ещё более возвысило его в сознании людей. «Моей репутации, — говорил об этом Наполеон, — недоставало только несчастья. Я носил императорскую корону Франции, железную корону Италии, а теперь Англия увенчала меня ещё одной, более великой и почётной — той, что носил Спаситель, — терновой»[2183]. О терновом венце Наполеона очень выразительно, хотя и с преувеличенным, но понятным, а главное, для большинства людей оправданным пафосом, сказал А.К. Дживелегов: «У него была своя Голгофа — Святая Елена; у него были свои Иуды без числа, начиная с Талейрана и Бернадота и кончая Мармоном и Ожеро; у него был свой палач, лютый и свирепый, как сорок тысяч палачей испанской инквизиции, — Хадсон Лоу»[2184].
Что касается распространённой доныне критики Наполеона (зачастую в формах срамословия и проклятий), то она никогда не теряла и сохраняет теперь две очень характерные для неё специфические особенности. Одну из них подметил ещё русский офицер-артиллерист, герой Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов русской армии 1813–1815 гг. И.Т. Радожицкий: «…большая часть черни — писателей бранили его без милосердия и лаяли на него, как моська Крылова на слона <…> между тем полководцы, министры и законодатели перенимали у него систему войны, политики и даже форму государственного правления. Он был врагом всех неучей Европы, <…> но он был гений войны и политики; гению подражали, а врага ненавидели»[2185]. Другую особенность критических высказываний о Наполеоне, а именно пиетет к личности императора даже при жёстком осуждении его идей и деяний особо подчеркнул Генрих Гейне. В свойственной ему саркастической манере он так отозвался о наиболее ярых хулителях Наполеона: «Они поносят его, но всегда с известной почтительностью: когда правою рукою они кидают в него дерьмо, левая тянется к шляпе»[2186].
Впрочем, истинно великие умы обычно без оговорок ставили Наполеона как «зиждителя истории» — при всех его плюсах и минусах — на почётное (как правило, на первое) место среди великих. Всемирно знаменитый представитель державы, которая устроила для Наполеона на краю света Голгофу, Уинстон Черчилль говорил о нём убеждённо: «В мире не было ничего более великого»[2187]. А выдающийся немецкий мыслитель (философ, историк, социолог) Освальд Шпенглер в главном из своих трудов «Закат Европы» историко-философски конкретизировал аналогичное мнение: «Жизнь Наполеона была чудовищной работой — не для себя, не для Франции, а для будущего вообще»[2188]. Очень показателен и такой малоизвестный факт: «До Мао Цзэ-дуна в Пекине существовала статуя Наполеона, которого все считали божеством. У ног его благоговейно зажигали палочки ладана»[2189].
Однажды, на высоте своего величия и могущества, Наполеон сказал близким к нему лицам: «Я хочу, чтобы меня любили 500 миллионов людей»[2190]. Теперь его любят, наверное, миллиарды людей, но и ненавидят, пожалуй, миллионы и миллионы — любят и ненавидят, по выражению его современника Алессандро Мандзони, как
Предмет безмерной завистиИ жалости безмерной,Предмет вражды неистовой,Преданности слепой!..[2191]Не только грандиозный масштаб личности Наполеона, но и беспримерные круговороты его судьбы привлекают к нему неугасимое и не сопоставимое ни с кем-либо другим из истории всех времён и народов внимание. Тот же А. Мандзони сумел охарактеризовать весь его жизненный путь очень кратко, но обобщённо:
