Император Наполеон полностью

Говорят ли эти слова Наполеона о скромности его? Нет, скорее именно о трезвости его мышления, о том, что он удовлетворён достигнутым положением, при котором нация радуется своему бытию во главе с ним. Здесь уместно вспомнить сказанное Адамом Чарторыйским об Александре I: «Император любил внешние формы свободы, как можно любить представление <…>. Он охотно согласился бы, чтобы каждый был свободен, лишь бы только все добровольно исполняли одну только его волю»[444]. Эта характеристика подходит и к императору Наполеону. В самом деле, насколько абсолютными казались при нём могущество и слава всей Франции, настолько относительной была тогда личная свобода каждого из французов в отдельности. Блистательно иллюстрирует такую дисгармонию сцена из романа Гюго «Отверженные». Бонапартист Мариус превозносит Наполеона: «Он являл собою совершенство. В его мозгу все человеческие способности были возведены в куб <…>. Какая блестящая судьба следовать за человеком, совмещающим в себе Ганнибала, Цезаря и Карла Великого <…>, представлять собою исключительный народ в Европе, сверкающий золотом славы! <…>. Есть ли что-либо прекраснее этого?» — «Быть свободным!» — отвечает Мариусу республиканец Комбефер[445].

Разумеется, культ Наполеона во Франции (да и за её пределами — в Италии, Швейцарии, Голландии, Польше) имел причиной не только ослепление его гением, но и реальные, вплоть до материальных, основания: жизнеутверждающие статьи гражданского кодекса, социальное равенство, явные признаки просвещённого абсолютизма. Правда, Наполеон не любил доморощенных философов и вообще «идеологов», включая самых выдающихся французских литераторов своего времени: Б. Констана, Ф.Р. Шатобриана, Ж. де Сталь. Книгу мадам де Сталь «О Германии», в которой Наполеон усмотрел принижение французов по сравнению с пруссаками, он собственноручно «бросил в камин» и повелел уничтожить весь её тираж. Саму мадам император выслал «за 40 миль из окружности Парижа», что для неё уже «было равносильно изгнанию из рая», а потом и вон из Франции[446]. Зато Наполеон всегда покровительствовал естественным наукам и всем видам искусств. Напомню читателю многозначащие факты из первого тома этой книги («Гражданин Бонапарт»): 17 академиков Наполеон назначил в Сенат, троих — на министерские посты и ещё одного (зоолога Б.Ж.Э. Ласепеда) сделал великим канцлером ордена Почётного легиона. Кстати, многие академики (П.С. Лаплас, Г. Монж, К.Л. Бертолле, Ж. Сент-Илер, Д. Ларрей, Ж.Н. Корвизар и др.), как, впрочем, и живописец Ж.Л. Давид, скульптор А. Канова, композитор Д. Паизиелло, актёр Ф.Ж. Тальма, были личными друзьями императора. Талантами корифеев искусств он старался украсить свой двор.

Двор Наполеона ошеломлял современников пышностью. По авторитетному мнению Гертруды Кирхейзен, «никогда дворцы французских королей не видали в своих стенах столько грации, красоты, столько блистательной роскоши, как во времена Наполеона. При его дворе роскошь была доведена до крайних пределов»[447]. Только на туалеты Жозефине отпускалось 600 тыс. франков в год, которых ей вечно не хватало (за год она могла купить себе больше 600 платьев)[448]. Как мирился с такой расточительностью жены Наполеон, привыкший во всём, не исключая расходов на самого себя, экономить? Мирился с трудом, скрепя сердце и периодически устраивая Жозефине скандалы (после которых Жозефина продолжала своё мотовство). Себе император назначил было годовую ренту («на всё про всё») в 25 млн франков — такую же как Людовику XVI, — но укладывался в 13 млн[449].

Кроме внешнего блеска Наполеон придавал своему двору художественное великолепие. Дворцовые залы украшались полотнами Давида и скульптурами Кановы, здесь лицедействовал великий Тальма и пела божественная Джузеппина Грассини, звучала музыка Л. Керубини, А. Гретри, Д. Паизиелло, Р. Крейцера под их управлением или даже в их собственном исполнении.