«Мне кажется, – размышлял генерал, – что Россия держится именно своею помещичьею организациею; что это польза государственная в высшей степени. На каждом пункте, где есть помещик, у Государя есть там неослабный блюститель порядка и выгод отечественных, и это такой слуга государства, который не потребует ни жалованья, ни наград, а еще сам приносит обществу и казне дань своих трудов, как уплатой различных повинностей, так и тем, что вливает в общественную торговлю несметное количество зерен, питающих наше Отечество и служащих для его обогащения».
Дубельт как будто и не ведал, что Царь в России был Царем для всех, а не только для помещиков, что патерналистские, попечительские принципы власти испокон веков распространялись на все слои и группы населения, а не только на 100 тысяч дворян-помещиков. (Таково было примерное их число к середине XIX века.)
Шеф Корпуса жандармов был достаточно хорошо образованным человеком; он многое знал и понимал, но своекорыстный, корпоративный эгоизм заставлял его исповедовать то, что отживало свой срок. Отмена крепостного состояния – лишь вопрос времени. Когда наступит тот срок – было трудно сказать, но такие, как Дубельт, мечтали о том, чтобы он никогда не настал.
Дубельт видел картину социальной гармонии, которую рисовало его зашоренное барское воображение. «Я уверен, что наша Россия велика, сильна и богата оттого: 1-е) что в ней Государь Самодержавный, 2-е) что в ней есть помещик, с властию над крестьянами и 3-е) от того, что в ней есть крестьянин, который кормит и себя, и помещика, и горожанина, и купца, и солдата, и вельможу, и самого Государя».
Подобная «социальная конструкция» не представлялась автору неустойчивой и бесперспективной. Почему крестьянин должен был кормить «помещика» и «вельможу»? Подобный вопрос у помещика Дубельта и не возникал. Если раньше, «в старые времена», дворяне обязаны были «исполнять государственную службу», то последние пятьдесят лет положение изменилось.
После «Закона о вольности дворянства» 1762 года, но особенно после появления так называемой «Жалованной грамоты дворянству»[89], изданной Екатериной II в 1785 году, ситуация категорически стала иной. Дворянское сословие было обособлено от прочих групп населения, оно получило исключительные права на владение землей и недрами, на владение крепостными, свободу от податей, телесных наказаний и других кар и повинностей. Главное же: оно было освобождено от обязательной службы, как военной, так и гражданской.
«Благородное сословие» в той его части, которая имела наибольшее земельное обеспечение, очень быстро стало превращаться из «служилого сословия» в паразитарный слой. Во времена Николая Павловича это было уже очевидным. Роскошь и праздность – неотъемлемые признаки существования русской аристократии того периода. Нужды крестьян, их заботы и потребности владельцев латифундий мало интересовали, а часто и не интересовали вовсе.
Сплошь и рядом представители аристократической элиты уже никакой «службы» и исполнять были не в состоянии. Не было ни характера, ни воли, ни навыков, ни желания. Многие даже как-то сносно и русским языком не владели. В самом начале 1826 года Николай I признавался Н. М. Карамзину: «Представьте себе, что вокруг меня никто не умеет написать двух страниц по-русски, кроме одного Сперанского…» И с подобным окружением Русскому Царю предстояло проводить национальную политику!
У любого другого руки бы опустились, но только не у Николая Павловича! Он не только заставил обучиться «писать по-русски», но и постоянно учил сановный мир «думать по-русски». Будучи формально «первым дворянином» Империи, Самодержец в нравственном отношении, по своему национальному самосознанию был куда выше подавляющей части «родовитых» и «именитых», издавна окружавших Трон.
Николай Павлович прекрасно был знаком с философией барского консерватизма, но он отнюдь не был сторонником дворянско-чиновного принципа: менять по форме, но ничего не изменять по существу. Он-то как раз хотел подойти к сути проблемы именно потому, что она задевала и оскорбляла не столько чувства правителя, сколько в первую очередь – чувства христианина.
Однажды в разговоре со А. О. Смирной-Россет Государь заметил: «Как мне ни пели о том, что крепостное право было полезно с экономической точки зрения, это неправда; оно вбило в нас гвоздь, который сидит в русской коже и давит на меня как несправедливость, которую я лишь терплю».
Однако в одиночку добиться положительного хода дел было невозможно. Требовались вдумчивые, ответственные и умные помощники, разделявшие его идеи. Он хотел их найти среди членов «секретных комитетов» и некоторых из таковых обрел. Первым стал М. М. Сперанский, с которым Император приватно не раз обсуждал «крестьянский вопрос». Такие обсуждения он провел и с председателем Государственного Совета князем В. П. Кочубеем. Исходя из замысла Императора, «комитет» решил рассмотреть положение не только крепостных крестьян, но и всего сословия в целом.
