Киселев хотел законодательно обязать владельцев земли передавать ее землепользователям, прописав размеры предоставляемых наделов и плату за них. Кроме того, надельная земля не могла обратно возвращаться к помещику, становясь общинным владением. Гарантом соблюдения обязательств должно было выступать государство.
Киселев не ставил вопроса о превращении крестьянина-владельца в крестьянина-собственника, опасаясь, что «право вотчинной собственности» приведет к участию необразованной массы в делах государственного управления, что «ниспровергнет равновесие в частях государственного организма».
Замысел Киселева не предусматривал отмену крепостного право в недалеком будущем; он был нацелен на то, чтобы способствовать постепенному его отмиранию.
Такой подход отвечал и желаниям Императора, с которым Киселев подробно обсуждал все положения намечаемого законодательного акта. Однако в «Комитете 1839 года» все эти основополагающие идеи не стали предметом рассмотрения. Почти все «комитетчики» единым фронтом выступили против главного и основополагающего принципа: законодательного принуждения помещиков предоставлять землю и против законодательной нормы устанавливать размер выделяемого надела и меру платежей. Землевладельцы требовали одного: права для себя «свободного волеизъявления».
Опять сработал тот же прием, который почти за сорок лет до того был использовал при подготовке закона 1803 года «О вольных хлебопашцах». Но теперь было слишком хорошо известно, что «доброй воли» у помещиков отыскать почти и невозможно, что корысть и алчность доминируют там, где возникает хоть какая-то угроза имущественным и правовым привилегиям. Лишаться их представители «благородного сословия» совсем не желали. Киселев отступил; это стало его крупнейшим идеологическим поражением.
Но это стало и поражением Императора. Перед лицом монолитного единства дворянской элиты другого выбора у него просто не было. А что он должен был сделать? Законодательно, силой монаршей власти принудить чиновно-аристократический истеблишмент думать и поступать по-государственному, видеть и чувствовать перспективу? Конечно, существовали исторические прецеденты. Иван Грозный сумел совладать с боярской фрондой; умел быть беспощадным к несогласным «ослушникам» и Петр I.
Николай же Павлович являлся человеком другой эпохи и другого психологического склада. Он мог быть твердым и жестким по отношению к явным врагам и ненавистникам России, но он не мог являть подобные качества по отношению к тем, кто входил в ближний круг, кто олицетворял чиновно-сановную элиту. Ведь если пойти против господствующих настроений, то неизбежно наступит кризис, раскол во властных кругах, что самым пагубным образом может сказаться на общей стабильности Империи.
Даже в Императорской Семье признаки того проявились. Как только пошли слухи о готовящемся «освобождении крестьян», родной брат, Михаил Павлович, «милый Миша», не раз на семейных собраниях позволял себе отпускать критические замечания по поводу «графа Киселева», да порой такие резкие, что Императору приходилось его урезонивать. А ведь Михаил Павлович знал, что Киселев исполнял предначертания Самодержца…
«Комитет 1839 года» завершил свою деятельность в 1842 году, подготовив указ «Об обязанных крестьянах». В своих воспоминаниях Великая княгиня Ольга Николаевна написала: «В конце зимы (1842 года
Обсуждение намечено было на 30 марта 1842 года, а накануне Великий князь Михаил Павлович изложил статс-секретарю барону М. А. Корфу свой взгляд на намечаемую меру:
«Что касается этого дела, то оно носит совершенно консервативный характер и совпадает с моим отношением. Крестьянин остается крепостным, собственник волен сделать уступки лишь по собственному желанию и разумению. Кроме того, территориальная собственность навсегда обеспечена и гарантирована, что имеет, на мой взгляд, самое главное значение. А что находятся умы, предсказывающие бунты и волнения, то я не совсем понимаю, на чем основываются их опасения. И если действительно возникнут какие-то беспорядки, то именно их первыми я обвиню в подстрекательстве из-за распространяемой ими тревоги и произвольных толкований самой ясной в мире вещи».
Если сам Царь думал, что отмена крепостного права «неизбежна», то его младший брат был уверен, что подобное положение дел «сохранится навсегда»…
Заседание Государственного Совета началось с прибытием Императора в начале двенадцатого дня 30 марта 1842 года. Никакой Свиты с ним не было; его сопровождал только Наследник.
