Я только хмыкнул про себя. Ясно всё с тобой, жук. Сейчас на меня ставишь, а завтра Савелию сдашь со всеми потрохами, если увидишь свою выгоду. Ну-ну, посмотрим, кто кого перехитрит.
С плотником Михеем вышел разговор короткий, но содержательный. Этот был мужик простой, без подвоха. Руки — что надо, голова — тоже. Дело своё знает, в чужие не лезет.
— Вы, главное, скажите, что надобно, Прохор Игнатьевич, — степенно проговорил он, глядя мне в глаза. — А я уж постараюсь. Что староста, что воевода — мне всё едино. Лишь бы польза для деревни была.
Вот с этим можно работать, подумал я. Надёжный человек, ответственный. Такие на дороге не валяются.
Напоследок я заглянул к местной знахарке, бабке Агафье. Вот уж у кого язык без костей! Старушенция тарахтела без умолку, то и дело сбиваясь на сплетни да охи-вздохи. Однако ценную информацию всё-таки выдала.
— Ох, тяжко нам, милок, — причитала она, бросая в котелок какие-то коренья. — Совсем староста наш от рук отбился. Реликты да Эссенция ведь немало стоят, а только охотники наши всё одно едва концы с концами сводят… — она многозначительно поджала губы. — Вот и думаю, отчего это Савелий так настоял, чтоб все дела с купцом через него шли? Раньше-то каждый сам торговал, а теперь…
Старуха покачала головой и резко сменила тему:
— Ты вот лучше отвару моего отведай, от простуды самое то.
Примерно так я и подозревал. Не удивила.
После всех встреч я собрал пятёрку охотников, о которых говорил Борис. Обрисовал ситуацию. Мол, еду в княжество на торги в конце недели, нужны крепкие ребята в сопровождение. Плата — достойная.
Трое согласились сразу. Жилистые, тихие, с цепким взглядом бывалых следопытов. То, что надо. С такими не пропадёшь.
Могилевский с отрядом всё ещё в деревне. Значит, раньше их отъезда мне тоже нельзя покинуть Угрюмиху.
А то решат, что я в бега подался. Правда, что мне мешает сделать после их возвращения — непонятно. Очевидно, грав Сабуров предполагал, что до этого момента я не доживу.
Ближе к вечеру я снова заглянул к старосте, чтобы предупредить его о своих планах, и заодно посмотреть на реакцию. Вдруг засуетится и попробует что-нибудь выкинуть. Будет отличная проверка.
Озвучив свои намерения, буднично произнёс, глядя на него в упор:
— Время, выданное тебе для принятия решения, вышло. Уговор есть уговор.
Староста явно занервничал, забегал глазами:
— Уж больно ты спешишь, воевода, — процедил он сквозь зубы. — Вот съездишь на торги, вернёшься, тогда и перетолкуем. А то мало ли, может, ты деньги-то все себе в карман положишь, а деревня так и будет прозябать. Так что не готов я пока ответ дать.
— Знаешь что, Савелий, — спокойно произнёс я. — Ты мне ответ уже дал.
Направляясь к двери, я размышлял о том, стоит ли привести приговор в исполнение немедленно. С одной стороны, колебания старосты — это уже ответ. С другой — сейчас не время раскалывать деревню казнью её лидера, пусть и нечистого на руку. Тем более, делать это перед тем, как я собираюсь покинуть Угрюмиху на некоторое время.
Нужно сначала съездить на торги, посмотреть, как поведёт себя Савелий в моё отсутствие, проверить, попытается ли он вновь избавиться от меня чужими руками. Да и прежде чем рубить голову змее, неплохо бы убедиться в лояльности нанятых охотников, испытать их в деле.
А главное — раздобыть доказательства его воровства, чтобы новый управляющий, кого бы я ни выбрал на эту должность, пришёл к власти с народной поддержкой, а не под грузом сомнений.
За шесть дней до отъезда я установил для себя жёсткий распорядок. Каждое утро начинал с физических упражнений с собственным весом, а также растяжки. Тело Платонова, поначалу отзывавшееся на нагрузки острой болью в мышцах, постепенно привыкало к тренировкам. Выносливость понемногу росла, движения становились увереннее.
В перерывах между делами я практиковал медитативную концентрацию — древнее искусство усвоения разлитой в пространстве тонкой энергии. Кропотливая работа принесла свои плоды — моя сила прибавилась на одну каплю, а собственное тело уже не казалось таким чужим и неудобным.
А ещё я тренировался со Скальдом, раз за разом оттачивая связь с необычным фамильяром. С каждым днём получалось всё лучше — я мог свободно смотреть его глазами, ощущать порывы ветра под крыльями, различать тончайшие оттенки его эмоций.
Василиса поначалу косилась на ворона с нескрываемой неприязнью — видимо, не могла простить испорченный завтрак и сорванный ритуал. Но постепенно и она оттаяла, особенно когда заметила, что птица не просто умна, но и обладает собственным, весьма язвительным чувством юмора, начав незаметно воровать у меня еду. Теперь Ольховская даже приберегала для него какие-то особые лакомства, хотя по-прежнему отказывалась признавать, что успела привязаться к пернатому нахалу.
В последующие дни я не терял времени даром. Исходил всю деревню вдоль и поперёк, прикидывая, что тут можно поправить по-быстрому, а что потребует серьёзных вложений.
