— Что, не ждал увидеть живым? — процедил я, глядя Рындину прямо в глаза. — Прости, что разочаровал. Видишь ли, ваш план по моему убийству прогорел. Как и вся ваша шайка.
По толпе пронёсся изумлённый гул. Жители недоверчиво переводили взгляд с меня на старосту, начиная понимать, что здесь происходит. Кто-то выкрикнул из задних рядов:
— Так это Савелий боярина заказал? Но зачем⁈
Я оглядел толпу и громко, чтобы слышала вся площадь, произнёс:
— Савелий продался этому торгашу с потрохами. Они вдвоём годами наживались на вас, скупая Реликты и Эссенцию за бесценок и втридорога перепродавая. А разницу клали себе в карман.
Толпа ахнула, зашепталась. Люди смотрели на старосту кто с недоверием, кто с нарастающим гневом. Рындин побледнел, но тут же взял себя в руки и с жаром заголосил:
— Враньё всё это! Не верьте ему, люди добрые! Я день и ночь радел за общее благо, старался выторговать у Гривина лучшие цены. Не всегда удавалось мне, признаю, больно корыстен этот треклятый купец. Вспомните, сколько добра я сделал для Угрюмихи! А этот прощелыга-барин сам с ним в сговоре, вот и мутит воду!
Я расхохотался, качая головой.
— Ох, Савелий, ну чисто мокрица на сковородке. Вертишься, брызжешь маслом, а деться некуда. Макар, будь любезен, повтори-ка селянам, что ты мне поведал.
Я легонько пнул скулящего Гривина под рёбра, и тот, давясь слезами, выпалил:
— Всё правда! Ваш староста на меня работал. Да и не только он… В других деревнях остальные тоже замешаны… Савелий мне Реликты задёшево сбывал, а я ему долю отстёгивал. Лихо мы эту деревеньку доили, ох лихо, да только вы мне все чужие, а он-то ваш, родной! И мог гораздо больше денег раздавать, а не себе в карманы класть!
Люди загомонили, подаваясь вперёд. В их глазах вспыхнула ярость, зазвучали выкрики:
— Ах ты, гнида продажная!!
— Тля мохнатая!
— Себе в карман, значит, нашу деньгу клал? Ну, всё, молись!
Староста аж затрясся, но вновь попытался выкрутиться:
— Не слушайте вы их! Ясно же, что боярин силой выбил эти речи. Пытал, поди, купца, вот он и мелет что ни попадя, лишь бы шкуру сберечь!
Я усмехнулся и обернулся к толпе:
— Что ж, Савелий верно говорит. Негоже судить без веских улик. Давайте-ка послушаем тебя самого, что скажешь? Гаврила, нашли?
Из-за ближайших домов вышли Федот с Гаврилой, держа в руках магофон. Не зря я их отправил обыскивать избу Рындина, пока Силантий, а потом и я отвлекали внимание деревни. Ради этого, а также возможности послушать, что будет болтать староста, всё представление и было затеяно.
При виде артефакта лицо старосты побелело, порозовело и пошло красными пятнами. В толпе раздался истошный женский вскрик — жена Федота, считавшая мужа погибшим, бросилась к нему на шею.
Я принял у охотника магофон, открыл записи и принялся зачитывать вслух:
— Так, что тут у нас… О, какая прелесть! «Макар, забери поскорее Эссенцию. Недоумки притащили пол-пригоршни. Хочу уже поскорее свалить из этой дыры, пусть и дальше тут гниют в нищете». Занятно, не правда ли?
По толпе будто огонь пробежал. Люди взревели от ярости, надвигаясь на старосту с кулаками. Тот упал на колени, заливаясь слезами и соплями:
— Помилуйте, люди добрые! Бес попутал, каюсь я, каюсь! Не губите, я всё верну, сторицей отплачу!
Однако людей было уже не остановить. Добавив частичку магии в голосовые связки, я рявкнул, перекрикивая гвалт:
— Стоять! В этой деревне я вершу суд, а потому пройдёт он быстро и справедливо.
Мужики неохотно отступили, сверля старосту ненавидящими взглядами. Я повернулся к провинившимся и громко объявил:
— Данной мне властью я, Прохор Платонов, воевода Угрюмихи, признаю вас виновными в злоупотреблении доверием, мошенничестве, сговоре и покушении на убийство. Приговариваю обоих к смертной казни через повешение.
Рындин взвыл, хватаясь за сапоги селян. Гривин лишь трясся и скулил, как подбитая собака.
Я ожидал, что жители Угрюмихи задумаются, возможно, кто-то вступится за своего старосту, но толпа смотрела на Савелия так, словно он для неё уже умер.
Через минуту из толпы вышли кузнец Фрол и охотник Борис, размотали верёвку и перебросили её через высокую перекладину деревенских врат. Силантий же вбил напротив них два крепких кола прямо в мёрзлую землю.
Я повернулся к приговорённым, которым накинули петли на шеи.
— Будут ли последние слова?
Макар разрыдался пуще прежнего, умоляя о пощаде. От страха он непроизвольно обмочился, окончательно растеряв всякий приличный вид.
— Да будьте вы все прокляты! — брызжа слюной и бешено вращая глазами, выкрикивал Савелий. — Сдохнете в муках, как последние собаки! Как черви подохнете! И ты, Платонов, трижды проклят будешь за моё убийство! В аду гореть тебе, выродку! И детям твоим, и внукам…
— Да-да, — отмахнулся я, — и племянникам, и кошке с собакой, и моим соседям. Я тебя услышал.
Сбоку раздался негромкий звонкий голос. Это Гаврила, щуря глаз, пропел куплет старой песни:
По толпе пробежал нервный смех.
