— Завтра я буду защищать свой народ так же, как защищаю сегодня. Если для этого придётся снова обагрить руки кровью — обагрю. Но только если не будет другого выхода.
— А если князь прикажет убить невиновных?
— Я вассал, а не слуга.
— И всё же, — он был настойчив, — мы оба с вами знаем, не слишком сдерживают себя в проявлении власти.
— Тогда мне придётся искать нового сюзерена, — просто ответил я. — Я не тот человек, что слепо выполняет приказы. Если завтра князь Оболенский отдаст подобный приказ, я откажусь. Но пока его просьбы совпадают с тем, что я считаю правильным, и надеюсь, наши с ним взгляды на это не слишком различаются.
Собеседник неожиданно хмыкнул:
— Знаете, Платонов, вы либо самый честный человек, которого я встречал, либо самый искусный лжец. Признаться в убийстве целой семьи…
— Я не убивал всю семью. Только мужчин, замешанных в преступлениях. Женщины и дети живы, хотя и принесли магическую клятву не мстить. И да — я сплю спокойно. Потому что знаю: благодаря смерти Уваровых сотни невинных останутся живы.
Крылов долго молчал, барабаня пальцами по подлокотнику кресла.
— Интересно, — наконец произнёс он. — Не стану скрывать, я проверял вас, маркграф Платонов, потому что хотел понять — очередной ли вы властолюбец, прикрывающийся благими намерениями. Задал провокационный вопрос об Уваровых, ожидая лжи, оправданий или хотя бы попыток приукрасить действительность. А вы… просто рассказали правду.
— Откуда такая уверенность?
— Мой Талант — чувствовать ложь, — спокойно пояснил Григорий Мартынович. — Не читать мысли, нет. Но когда человек врёт, я это ощущаю… как фальшивую ноту в музыке. Благодаря этому дару я и поднялся так высоко в Туле — раскрывал преступления, которые другие следователи считали идеальными. Правда, этот же дар и погубил мою карьеру. Трудно брать взятки, когда физически ощущаешь фальшь каждого, кто их предлагает. Когда чувствуешь всю ложь и грязь, которая за ними стоит.
— И что вы почувствовали сейчас?
— Ничего. Абсолютно чистую правду. Вы не побоялись признаться в убийстве человеку, которого видите первый раз в жизни.
Потому что понимал, что любые попытки приукрасить правду только оттолкнут собеседника.
— Хотя… — он прищурился, — вы сказали «получив карт-бланш от князя Оболенского». Это не вся правда. Вы бы убили их в любом случае, князь просто дал вам санкцию.
Я невольно улыбнулся:
— Впечатляет. Вы правы — я уже принял решение, когда узнал про трупы в карьере. Подобное нельзя прощать. Князь просто узаконил неизбежное.
— Вот видите. Даже в правде есть оттенки.
— И какой вывод?
— Вывод простой — вы либо сумасшедший, либо действительно верите в то, что делаете. Склоняюсь ко второму варианту, — бывший начальник Сыскного приказа чуть усмехнулся. — Что ж, раз уж мы начали с откровенности… Теперь ваша очередь проверять. Что Коршунов рассказал вам обо мне? Кроме официальной версии про неподкупного дурака, разумеется.
— Что вы арестовали сына влиятельного боярина за изнасилование крестьянки. Отказались закрывать глаза на воровство городского головы. Задержали сына первого советника князя. Никогда не брали взятки.
— И за это меня вышвырнули как собаку, — в голосе Крылова не было горечи, только констатация факта. — Двадцать лет безупречной службы — и на улицу без пенсии и рекомендаций. Знаете, что самое забавное? Тот насильник, которого я арестовал, сынок боярина Кобылина, сейчас возглавляет городскую полицию.
Я молчал, давая ему выговориться.
— И вот приезжает молодой маркграф из Пограничья и предлагает мне работу, — продолжил Крылов. — Скажите, Платонов, вы действительно думаете, что я поверю в сказки о справедливом господине? Что в Угрюме всё будет иначе?
— Нет, — честно ответил я. — Я не жду, что вы поверите на слово. Но я могу рассказать, что уже сделано.
Крылов откинулся в кресле, жестом предлагая продолжать.
— В Угрюме нет разделения на знатных и простых перед законом. Мой кузнец может подать жалобу на дворянина, и она будет рассмотрена. У нас учатся дети крестьян наравне с детьми аристократов. Я лично казнил предателя-старосту за сговор с торговцем-убийцей, хотя он был из старожилов.
Григорий Мартынович встал и подошёл к окну.
