— Не взял, — кивнул он, — и жена умерла. Может, на те деньги я смог бы найти лучшего целителя… Дети выросли и уехали — не простили, что я выбрал принципы, а не мать. Вот и сижу тут один, праведный и никому на хрен не нужный, — резко закончил он.
Его голос дрогнул на последних словах. Руки сжались в кулаки.
— Знаете, что самое мерзкое? Иногда я ловлю себя на мысли — а стоило ли оно того? Вся эта щепетильность. Может, прав был тот взяточник, что предлагал деньги. «Возьми, Гриша, не дури. Твоя честность никого не накормит». А я… я выбрал принципы. И остался с ними наедине.
В комнате повисла тишина. Я понимал его боль — в прошлой жизни мне тоже приходилось выбирать между долгом и близкими.
— В Угрюме вы сможете снова смотреть людям в глаза, — сказал я. Потому что будете защищать их, а не систему.
Крылов изучал меня долгим взглядом.
— За двадцать лет службы я навидался всякого, Платонов. Но чтобы наниматель сам подсказывал, за что его можно посадить… Вы понимаете, что только что дали мне достаточно информации, чтобы уничтожить вас? Один донос в нужные уши — и ваша репутация будет растоптана. Это что — проверка на дурака или вы всегда так честны до самоубийства?
— Репутация? — я усмехнулся. — Крылов, моя репутация — это человек, который убивает аристократов, если они того заслуживают. Который плюёт на традиции и учит магии детей крестьян. Который послал лесом своего прошлого сюзерена и сам выбрал, кому служить. Вы думаете, слухи о том, что я плачу откаты, как-то испортят этот ароматный букет?
Я наклонился вперёд:
— А насчёт доноса… Кому вы донесёте? Тому самому чиновнику, которому я плачу? Или его начальству, которое наверняка получает свою долю? Вся система прогнила, Григорий. Вы это знаете лучше меня. Я просто научился использовать эту гниль как удобрение для роста Угрюма. Но долго так продолжаться не может. Система сожрёт сама себя, если не изменится. А я помогу ей в этом — чтобы жителей Пограничья считали людьми, а не скотом и не бросали на съедение тварям.
Крылов упёр взгляд в пол, затем медленно покачал головой:
— Нет. Не могу.
— Почему? — я не ожидал такого поворота после, казалось бы, налаженного контакта.
— Потому что я двадцать лет наблюдал, как такие как вы превращаются в тех, кого презирали. Мой лучший друг начинал как борец с коррупцией. «Гриша, — говорил, — я беру эти деньги только чтобы попасть выше и навести там порядок». Через пять лет у него была вилла на побережье Средиземного моря. Мой первый начальник искал «дополнительное финансирование» на операции против бандитов. Закончил крышеванием тех же бандитов.
Крылов рубанул рукой:
— Все они начинали с благих намерений и «временных» компромиссов. Откаты, которые вы платите ради выживания вашего поселения, через десять лет станут нормой. И вы найдёте тысячу оправданий, почему это необходимо.
— Вы ошибаетесь.
— Все так говорят. Я не хочу через год увидеть, как вы превратитесь в того, с кем боролись. И не хочу быть соучастником этого превращения.
Григорий Мартынович встал:
— Спасибо за честность, маркграф, но я пас.
— Подождите, — сказал я. — Один вопрос. Ваша жена… если вы могли вернуться в прошлое и взять те деньги, чтобы спасти её жизнь, вы бы взяли?
Крылов замер:
— Это нечестный вопрос.
— Это честный вопрос. Я плачу тому мерзавцу откаты не ради золотого нужника для себя любимого. Я плачу, чтобы мои люди ели хлеб, а не кору деревьев. Чтобы у детей была школа и больница. Да, я не горжусь этим. Но что выше — принципы или жизни?
— Вы манипулируете.
— Я говорю правду. Ваш Талант это подтвердит. Так что бы вы выбрали сейчас, зная, как всё повернётся — чистые руки или живую жену?
Долгое молчание. Наконец мой визави медленно вернулся к столу:
— Я бы… я бы взял эти проклятые деньги. И ненавидел бы себя до конца дней.
Собеседник тяжело опустился в кресло, словно признание высосало из него все силы. Я молчал, давая ему время. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на стене.
— Вот видите, — тихо сказал я. — Вы бы сделали выбор в пользу жизни. Как делаю я каждый день. Разница в том, что у вас этот выбор отняли, а у меня он ещё есть.
Крылов поднял на меня усталый взгляд.
— Не совершайте ошибку, — продолжил я. — Не отказывайтесь от шанса построить справедливую систему из-за страха, что она не будет идеальной. Идеальных систем не бывает. Бывают только люди, которые каждый день выбирают делать правильные вещи. Или неправильные. Я выбираю платить откаты сегодня, чтобы завтра их не существовало вовсе. А вы выбираете чистоту принципов — и оставляете мир таким же грязным.
Долгое молчание.
Григорий Мартынович протянул:
— Вы жестокий человек, Платонов.
— Я честный человек. Не так ли?
Собеседник долго молчал, пристально изучая моё лицо на предмет скрытых мотивов. Наконец, он протянул руку:
