Независимо от фантазий Нанни, первенство Руси в славянском этногенезе казалось весьма вероятным еще и потому, что в Новгородской земле жили «словене», а недалеко от Новгорода располагается «озеро Словеное», название которого также казалось связанным с этнонимами «словаки» и «славяне». Русских Стрыйковский, как и ряд польских авторов XVI в., тоже выводил из Новгородской земли – здесь мог жить брат мифических предков поляков и чехов Леха и Чеха по имени Рус (возможно опять же, в XVI в. это обсуждалось рядом авторов, у этого мифического Руса и его потомков волосы были русыми), оставив по себе след в названии города Русса. Версии о цвете волос и Руссе как источнике имени Руса хронист считал вздорными, но это не препятствовало его общей идее: панславянская и русофильская доктрина наносила удар одновременно по идеям польской и литовской обособленности, подчеркивала важность Новгородской земли и Московского государства для воссоздания искомого славянского единства. Стремясь к обоснованию самостоятельности и величия Руси, русских и московитов, Стрыйковский невольно закладывал и еще ряд совершенно мифических отождествлений: князей Аскольда и Дира он счел потомками Кия, тем самым наметив древнее родословие первых киевских князей, а Ольгу – правнучкой Гостомысла[769]. Это был типичный для его труда и хронистов его времени вымысел, не требовавший дополнительных источников, кроме фантазии автора. В XVIII в. эти домыслы, порожденные бурным воображением и полемикой с предшественниками, пришлись по вкусу М. В. Ломоносову в ходе его полемики с «немцами». Частично поддержав славяно-русскую идейную матрицу М. Стрыйковского, М. В. Ломоносов осторожно, с аккуратными оговорками, принял и сообщение и грамоте Александра Великого «славенскому народу», и информацию о сокрушении Рима славянским князем Одоакром (Одоацером), почерпнутые им из «Синопсиса» Третьей редакции[770].
Мацей Стрыйковский одобрительно отзывался и об имперских вселенских претензиях России. По его словам, в России считают название своей страны древнейшим и связывают с тем, что российский народ «рассеян», то есть расселен по всему миру. К этому вымыслу невозможно было относиться серьезно, и он не отразился ни в каких официальных, посольских или иных доктринальных текстах и артефактах в самой России XVI в. Вплоть до знакомства российских интеллектуалов с «Хроникой» Стрыйковского и «Описанием» Гваньини никто в России не выказывал подобных гипотез о названии
Летописные источники о древних народах Стрыйковского хорошо изучены – среди них нет ни одного ныне неизвестного памятника. Вряд ли они содержались и в доступных ему, но не дошедших до наших дней русских и польских хрониках о более поздних временах. Нет оснований полагать, что в распоряжении Стрыйковского были какие-то древнейшие известия о Руси, мимо которых прошли его современники и продолжатели. Это у него мы встречаем уместное в рамках его учения и его ганзейского предшественника Альберта Кранца свидетельство: варяги – это славянский народ «вандалитов» (славяне-вандалы). Нечто подобное высказывал хорошо известный Стрыйковскому и испытавший также влияние польских хронистов (особенно Мацея Меховского и Бернарда Ваповского) имперский писатель-дипломат Сигизмунд Герберштейн, рассуждавший о возникновении названия «Варяжское море» от вандальского города Вагрии, а следовательно, по логике австрийского ученого и дипломата, море варягов было одновременно и руссо-славянским:
…так как, более того, вандалы (или венды) тогда не только отличались могуществом, но и имели общие с русскими язык, обычаи и веру, то, по моему мнению, русским естественно было призвать себе государями вагров, иначе говоря, варягов, а не уступать власть чужеземцам, отличавшимся от них и верой, и обычаями, и языком[771].
Стрыйковский неоднократно ссылается на Герберштейна и пишет о происхождении славян вслед за его «Записками»:
