Римская тема возникнет вновь в специфических обстоятельствах противостояния М. В. Ломоносова с теми же Г.‑З. Байером и Г.‑Ф. Миллером в 1747–1749 гг.[763] Ни имперский титул царя Петра Алексеевича, ни Петровские преобразования в этом не будут играть никакой видимой роли, а сама обстановка окажется судьбоносной для рождения так называемого норманнского вопроса, который В. О. Ключевский называл «патологией общественного сознания России». Мифология римского наследия и преемства имперской власти в XVIII в. опиралась на сочинения нескольких ренессансных авторов, причем оба главных автора обновленного прусского мифа выступили открыто против московских имперских измышлений XVI в. Ими были дипломат Священной Римской империи Сигизмунд Герберштейн и литовский шляхтич-интеллектуал Мацей Стрыйковский. «Записки» Герберштейна были менее известны в России, хотя однажды на них сослался Иван Грозный в немецком послании Карлу V от апреля 1547 г., признанном в наше время отчасти мистификацией самого Шлитте (возникшей в известном виде около 1555 г.)[764], и однажды в своей «Истории» начала 1580‑х гг. – князь А. М. Курбский (впрочем, он ссылается на неизвестное миланское издание «Записок»)[765]. Послание Ивана Грозного в России известно не было, а «История» Курбского – лишь с конца XVII в.
В отличие от С. Герберштейна его читатель и критик М. Стрыйковский оказал неизгладимое влияние на российскую политическую мысль XVII–XVIII вв. «Хроника» М. Стрыйковского хранилась в библиотеке царя Алексея Михайловича. Ее читали цари Федор Алексеевич и Петр Алексеевич. Для Петра I «Хроника» была взята из библиотеки умершего к тому времени царя Федора Алексеевича в 1683 г. Определенные трудности с доступом к этому памятнику испытывал В. Н. Татищев. Он не понимал польского языка и в 1730‑е гг. безуспешно просил Петербургскую академию наук сделать для него полный перевод. Тем не менее в «Истории Российской», как выше показано, отрывки «Хроники», касающиеся Прусской легенды, использованы и подвергнуты критике[766].
Российская историческая наука XVIII – начала XIX в. еще не подошла к проблемам герменевтики, формирующим труды историков в их многослойности и разновременности. Взгляды М. Стрыйковского и его сотрудника А. Гваньини представлялись целостным единым комплексом, в котором и исследователи герменевтической эпохи видят изобретенный особый язык интерпретации славянской и русской истории. Так, в «Хронике польской, литовской, жмудской и всей Руси», ее более ранних редакциях и в «Описании Европейской Сарматии» обнаруживают панславянскую доктрину, учение о всеславянском единстве, а в их авторе – «славянского космополита» (А. С. Мыльников), который доказывал неотъемлемость русской истории от славянской (А. И. Рогов, А. А. Семянчук), в ранней версии своей «Хроники» допускал главенство Москвы над Русью и Руси над остальными славянами (Ю. Бардах), хотя в более поздних версиях от этой идеи отказался (В. Големан)[767].
Нельзя не признать, что М. Стрыйковский одним из первых в европейской историографии испытал в своем роде информационный голод в отношении Московского государства и его южных и восточных соседей. Хронист опирался на фантастическую идею своих современников о том, что прародителем всех «сарматских, славянских, русских, а притом и литовских» народов (особым путем или среди названных – еще и московитов, но также, согласно этому автору, и булгаров) был библейский патриарх и «патриарх славянский» по имени Мосох-Москва, вымышленный сын библейского патриарха Иафета. Мосох-прародитель славянских народов был воссоздан доминиканским писателем Джованни Нанни (1432–1502), которого по различным поводам уже современники и ближайшие потомки считали мистификатором (о его исторических построениях резко отзывались венецианский библиотекарь Сабеллик, Жак Лефевр д’Этапль, Филипп Меланхтон, Беат Ренан)[768]. Образ Мосоха обсуждают едва ли не все русско-российские и рутено-российские историки, выросшие на «Хронике» Мацея Стрыйковского и «Синопсисе» Иннокентия Гизеля, начиная с А. И. Лызлова и А. И. Манкиева.
