Единственный текст, если не считать «Истории о князя великого московского делех», дошедший в московской и польско-литовской авторских редакциях, – это Первое послание Ивану Грозному. Исправления в редакции Сборника Курбского – авторские. Сравнение упрощается благодаря тому, что редакционные отличия ранней версии послания от более поздней надежно подкреплены цитатами из Курбского в ответном Первом послании Ивана Грозного, что позволяет рассматривать все вторжения в раннюю редакцию как плод переработки, подготовленной автором для повторного отправления царю или для каких-то иных целей уже в Речи Посполитой. Если верен тезис о рутенском влиянии на язык Курбского в эмиграции, было бы логично обнаружить в этих поздних исправлениях следы интерференции. Между тем и в редакционных поправках, и в значительных амплификациях подобных интерференций мы не обнаружим (см. ниже, на с. 614–615).
Ряд приведенных примеров находят параллели в «Истории» и других сочинениях рукописного корпуса князя А. М. Курбского. В них нет следов рутенского влияния, а сама склонность к повторам застывших словосочетаний может свидетельствовать о приверженности князя Андрея Михайловича идиоматическим выражениям, которые отмечаются у него в различных сегментах его рукописного корпуса как надежный знак его личного участия. Курбский использовал афоризмы («краткописанные стихи»), с небольшими изменениями повторяя их из текста в текст, как правило в значимых для него мировоззренческих суждениях. Одно из них – о подобии «ласкателей», «потаковников» или «похлебников» для царства (или королевства) «прыщу поветренному». В. В. Калугин обнаружил лишь один пример влияния рутенского («западнорусизм») в этой идиоме[1301].
«Новый Маргарит»: Ни един прищ повѣтренный во кролевстве горши над ласкателя. Ни единое безсловесное прелютейше над похлѣбника. Лучше есть впасти в межу врагов, нежели маньяков: оные бо ядят мертвых, а тѣ живых (NM. F. 3v. Anm. a)
«Иоанн Дамаскин»: Ни един прыщь поветренный во царстве горши ласкателя. Ни едино безсловесное прелютейшее над человекоугодника. Лучше есть впасти между врагов, нежели между ласкателей: оные ядят мертвых, а те живых (DJD. S. LVI. Anm. 23)
Третье послание: [глосса к ласкатели] человекоугодники, или по-их маняки, паче же всѣ мудрые согласуют, иже во царствѣ, гдѣ любят их, ничто ж может смертоноснѣйшаго прыща быть над них (СК. Л. 142 об.)
«История»: …презлым ласкателем (над них же уже, яко многажды рѣхом ни един прыщ смертный во царстве повѣтреннѣйши быти может) (СК. Л. 68)
Лишь в самом раннем примере заметно рутенское влияние в лексике и синтаксисе: во кролевстве, бо («Новый Маргарит», ок. 1570–1572 гг.). Они неустойчивы и как раз отсутствуют не только в поздних сочинениях, к которым авторская причастность Курбского даже более вероятна, чем в переводном «Новом Маргарите» (составленном при участии книжников из Речи Посполитой), но не читаются эти рутенизмы и в глоссе из предисловия к «Иоанну Дамаскину» (ок. 1572–1575 гг.). Еще один значимый показатель афористичного мышления Курбского – использование устойчивых выражений в глоссах, как в Третьем послании Курбского Ивану Грозному (сентябрь 1579 г.), и в скобках, как в «Истории» (здесь около 1579–1581 гг.). Курбский возвращается к идиоме, но больше не использует рутенизмов, а сохраняет книжный московский язык и в названном случае – «во царстве». Во всех случаях перед нами вероятное дополнение к первоначальным текстам, которые могли создаваться при участии секретарей. На протяжении всего бытования данной эпиграммы в авторском корпусе в период эмиграции Андрея Курбского в Речи Посполитой в изученной идиоме нет влияния рутенской речи. Они минимальны в «Новом Маргарите» и могут быть отнесены на редактирование со стороны местных секретарей.
Осознание того, что московский и рутенский языки различаются, выражено у Курбского в формулах по их и т. п.:
