Подобные примеры можно умножать. Они показывают, что московские шляхтичи втягивались уже в первом поколении в польско-литовское общество, испытывая лишь те трудности, которые ни местным судам, ни им самим не казались непреодолимыми. В нашем распоряжении нет ни одного свидетельства, позволяющего судить о том, что на судах и в иных публичных местах в Короне и Литве московиты испытывали культурные фрустрации, однотипные и непреодолимые разногласия с местными жителями и т. п. Такие конфликты были, конечно, неизбежны и по косвенным данным реконструируются в отношениях землевладельцев с местными слугами и подданными. Прежде всего, непреодолимым в первом поколении, то есть для самих эмигрантов – и иногда для их ближайшей родни, был статус Москвитина, оставлявший за ними на всю жизнь шлейф причастности к чужому и враждебному государству. Эта причастность акцентировалась только тогда, когда над шляхтичем нависала угроза, правовая или политическая (попасть под подозрение в совершении преступления, лишиться правоспособности, реже – потерять спорное имение). Изредка, особенно в годы войны с Москвой, обострялись мобилизационные настроения, и московским шляхтичам приходилось несладко – бывало, им желали зла из‑за их соотечественников, живущих в Российском царстве, или даже совершали на них труднообъяснимые нападения. Вместе с тем известных ныне фактов достаточно, чтобы увидеть, как московская шляхта интегрировалась в разнообразные повседневные контексты Короны и Литвы и даже формировала собственные доктрины о равенстве московской шляхты с местными соратниками.
Приведенные выше сближения российского дворянства с европейским военным классом в конце XVII – начале XVIII в. упростили принятие наименования шляхетства в обращении высшей власти со своими благородными слугами. Шляхетство отличало класс от служилых людей прежде всего своим единством с европейскими соратниками, по образцу которых мыслился сам этот класс в России, и этот шаг позволил помыслить дворянство как единое привилегированное сословие в XVIII в. Подобные языки сословного единства не явлены ни в эпоху сопротивления опричнине, ни в Смуту, ни при первых Романовых. Новация была тем не менее подготовлена борьбой за единство и осмыслением европейского опыта и прослеживается в трудах Ивана Пересветова, выступлениях Григория Сафоновича на украинском уряде, реформах царя Федора Алексеевича и легендах о европейских и польских корнях российских дворянских родов[1567].
***
