И такое разграничение, – говорит Стагирит о своей классификации на три политических типа, – оказывается логически правильным: один человек или немногие могут выделяться своей добродетелью, но преуспеть во всякой добродетели для большинства – (1279b) дело уже трудное, хотя легче всего – в военной доблести, так как последняя встречается именно в народной массе. Вот почему в такой политии верховная власть сосредоточивается в руках воинов, которые вооружаются на собственный счет [«Политика», III.V.3][1573].
Чем ближе устройство полиса к политии, тем более выраженной должна быть власть вооруженных за свой счет граждан. Однако и в монархии вооружение имеет иногда определяющее значение для типологии. Если, по Аристотелю, охрана царя состоит из добровольно подчиняющихся ему людей, а сами они правят законно, то царь – монарх; если же царь правит не по законам, то опирается он и не на добровольное подчинение, а на наемников, а значит, на службу к такому царю идут те, кого он вооружает, по меньшей мере – они вооружены не за свой счет и не выражают на свою должность добровольного согласия. Только для аристократии вооружение нескольких добродетельных необязательно, если они хотят отправлять функции аристократического правления. По Аристотелю, дискуссия о том, кто владеет оружием в полисе, а кто – нет, строится вокруг сложных для перевода и понимания слов IV книги «Политики», которые не столь значимы для нас. Ремесленники, рабы и метеки им не обладают – или на некий данный момент не обладают – и в полном смысле на политическое устройство не влияют, поскольку форма и размер политического устройства зависят не от численности населения политии, а только от численности ее полноправных воинов. Судя по общим оценкам «Политики», предпочтительным автор считает способность гражданина приобрести оружие в демократическом государстве и политии, хотя и признает, что в некоторых государствах полноправными гражданами являются не только тяжеловооруженные воины, но и (как у малайцев и в Греции сразу после отмены монархии) все отслужившие на действительной военной службе. По мере отхода от царской власти в Греции значение тяжелого вооружения растет, и это – гарантия демократического устройства, которое применимо и в политии. Оружие, по Аристотелю, нужно для подавления внутреннего сопротивления и для отражения внешних нашествий (так в кн. VII). В одном случае говорится даже:
В самом деле, ведь во власти людей, владеющих оружием, сохранить или отменить государственный строй [«Политика», VII.VIII.3][1574].
Иначе звучит данная тема в римской мысли I в. до н. э. В речи Катона, приведенной в трактате «О государстве» Цицерона, акцент делается на соблюдении государством древних традиций и способности носить оружие. Отмирание того и другого ведет к упадку государственности и гибельно для государства в целом, что Катон иллюстрирует падением Коринфа и Карфагена. Цицерон, как и Аристотель, обращается к предыстории Римской республики и с опорой на «Государство» Платона, благополучие республики связывает со способностью защищать с оружием в руках устройство страны от внешних врагов, тиранов и взбунтовавшегося плебса. В отличие от Аристотеля Цицерон немало внимания уделяет необходимости насильственного разоружения – царей, плебса, галлов, Карфагена. Рим, как показывают исследования, предоставлял империй (
Ни греческая, ни римская мысль не видела в разоружении условия для создания общества, а тем более политических форм. Наоборот, Аристотель убежден, что граждане – это те, кто носит оружие и пользуется им в интересах своих и общего дела. Цицерон видит в разоружении врагов республики условие для ее нормального развития. Идея разоружения как условия для гражданского общества пришла не из политической теории. Ее истоки иные.
