Разоружение в войне всех против всех – условие для создания прежде всего церкви или общины верных. Авраам в Ветхом Завете берется принести своего сына Исаака в жертву Господу. Принесение сына в жертву буквально означает, что Исаак должен быть зарезан перед ликом Господа. Стадо, представляющее одну из ключевых метафор сообщества в Библии, одновременно окормляется пастырем и готовится к принесению в жертву, подобную той, на которую решился Авраам, чтобы доказать свою беззаветную веру. Милитаризм заметно снижен в Новом Завете по сравнению с Ветхим. Христос приносит не мир, но меч. Но Христос – не носитель доктрины вооруженного сопротивления, в отличие от политических учений, которые привели вскоре после распятия к восстанию сторонников Второго храма. Христос в глазах римских и иудейских властей – узурпатор, подменяющий власть цезарей, но власть светских властей он отменяет не оружием, которое предписано отдать Кесарю (в наставлении отдать кесарю кесарево – не только налоги, но и мирские почести, разоруженная покорность). Прямым противодействием Цезарю должна быть решимость страдать, принести себя в жертву, готовность подставить левую щеку, адресующая к переосмысленному и обновленному завету о принесении в жертву барана, самого себя и своего сына как жертвенного животного. Смена мира насилия общиной милости в равной мере заметна в таких далеких друг от друга учениях, восходящих к библейскому канону, как «О Граде Божьем» Августина и послание Федора Карпова митрополиту Даниилу. Для учений, опирающихся на борьбу за инвеституру и за сакральную власть в эпоху Реформации и Контрреформации, это был ключевой контекст, без которого невозможно помыслить образ механической политической силы, воплощенной в гоббсовском Левиафане.
В итальянской политической мысли конца XV – первой половины XVI в. полемику вызвал проповедник и реформатор Савонарола. Франческо Гвиччардини сравнивал его с Ликургом и считал, что любые инновации на уровне общего (по сути, конституционного) законодательства должны исходить от богов и подкрепляться божественным авторитетом, а их проводниками должны быть истинные пророки. Для Макиавелли Савонарола, наоборот, был примером разоруженного политика, хотя с его пророческой миссией мыслитель соглашался, называя его «безоружным пророком» и считая обреченным на поражение во всем, где «вооруженные пророки» добиваются успеха. Согласно Макиавелли, будь Моисей, Кир, Ромул или Тезей безоружны, они «не могли бы добиться длительного соблюдения данных ими законов»:
Как оно и случилось в наши дни с фра Джироламо Савонаролой: введенные им порядки рухнули, как только толпа перестала в них верить, у него же не было средств утвердить в вере тех, кто еще верил ему, и принудить к ней тех, кто уже не верил[1575].
Как отметил Джон Покок, помощь земного оружия не выводит пророка за рамки божественного произволения, а в самом тезисе Макиавелли «нет никакого расхождения с традицией» (то есть этот тезис не превращал автора в атеиста или теоретика
Из дальнейшего анализа в «Моменте Макиавелли» Покока выстраиваются две разнонаправленные перспективы. Одна из них – задача нового государя преодолеть «вторую природу» своих подданных и при необходимости отучить их от республиканских устремлений. Вооруженной рукой сделать это можно лишь тогда, когда суверен достаточно для этого вооружен и умеет ухватить свою Фортуну «за чуб». Другая предполагает узурпацию и удержание власти в режиме постоянного состязания с Фортуной, что и отличает нового государя от наследственного монарха трансальпийского типа или законодателя, учреждающего нацию[1577]. Эта новая структура в правителе-государе предстает как бы обособленной исторической реалией, которая приближается к тому, что в юридическом дискурсе все чаще определялось как
