Император Святой Руси полностью

Несколько в иных формах сходные вопросы задаются из политологической перспективы. Относится ли монархия или государственный строй (или даже политический режим) Русского/Российского государства к тому или иному политическому типу (например, к сословной или сословно-представительной монархии, феодальной монархии, удельному или вотчинному строю, патримониальной монархии, абсолютизму, просвещенному абсолютизму и т. д.)? Подобные вопросы далее в нашей работе не поднимаются. Впрочем, они возможны в каком-то другом ракурсе, учитывая, что методологическая составляющая этой работы ближе к постановкам Кембриджской школы. В целом Квентин Скиннер убедительно снял этот круг проблем из оптики интеллектуальной истории, когда на ряде примеров (был ли Марсилий Падуанский автором теории разделения властей, повлиял ли Никколо Макиавелли на Томаса Гоббса, а Гоббс – на Джона Локка) доказывал, что «вечные» и прочие безотносительные вопросы «не просто носят формальный характер, но, строго говоря, недействительны, поскольку не относятся ни к каким реалиям, а потому бессмысленны» и что невозможно даже переформулировать ни один из этих вопросов «так, чтобы он имел смысл для самого субъекта»[432]. Впрочем, в данном случае мы намеренно несколько утрируем критический пафос К. Скиннера: он был нацелен не в политические типологии, а в пороки интеллектуальной истории, которые им предшествуют при работе с первоисточниками. Конечно, это мотто и исследовательский ориентир не снимают герменевтических опций и предпосылок, на которых основаны интерпретации. В наших случаях немало трудностей с идентификацией авторов изучаемых высказываний, дискурсов и нарративов. С другой стороны, это отличие компенсирует фокус не на теориях или доктринах, а на публичных и церемониальных репрезентациях тех или иных мотивов различных сказаний. Если мы и не можем в полном смысле задаваться вопросами о том, «кто автор» и «что хотел сказать автор», это отнюдь не лишает нас возможности задаваться всеми остальными вопросами герменевтики[433].

Прорывными в интерпретации империй в их европейской (римско-габсбургско-британской) модели были книги Рифаат Али Абу Эль-Хаи 1991 г. и Доминика Ливена 2000 г., наводившие имперскую оптику на Турцию, Россию и Китай[434]. В развитие сходной проблематики и концепций империологов Майкла Дойла и Томаса Барфилда Зенонас Норкус в 2009 г. выступил с тезисом о том, что Великое княжество Литовское, никогда не бывшее по самоназванию империей, чьи государи (господари великие князи литовские) не достигли даже королевского статуса, тем не менее должно рассматриваться в ряду империй, конкурирующих за imperium в силу военного экспансионизма, сакрализации высшей власти и политических амбиций транслировать Римскую империю. Российская империя, по логике З. Норкуса, унаследовала экспансионизм Великого княжества Литовского и претендовала на imperium именно в силу этого преемства от Литвы[435].

Парадоксальным совпадением взаимоисключающих оптик в российской историографии XIX – начала XX в. стало наложение языка колонизации, при помощи которого В. О. Ключевский формулировал специфическую национальную особенность русской культуры, на язык политической идеологии, в котором ко времени, когда разгорелась и тянется поныне дискуссия о том, при попощи каких факторов следует конструировать концепт имперского расширения России (см., в числе прочих, исследования Б. Н. Миронова, А. И. Миллера, Веры Тольц, Вилларда Сандерленда, Андреаса Каппелера, Джеффри Хоскинга, Нэнси-Шилдз Коллманн, Мэтью Романьелло, Санджая Субраманьяма, Рикарды Вульпиус)[436].

Этот понятийный бриколаж подчинялся логикам современных ему научных редукций и мыслительных коллективов, если пользоваться аналитическими категориями Людвика Флека и Томаса Куна. Например, в научной литературе прижился предполагаемый латинский аналог того сюжета, который представляет превращение России в царство и империю, – translatio imperii. Он, как мы увидим, лишь затрудняет ответ на поставленные вопросы, особенно учитывая семантические и контекстные различия между словами царство и империя в русском языке этого времени. Поясняя терминологическую трудность, обратим лишь внимание на то, что в понятии translatio сильна гравитация значений, связанных с перебрасыванием, передачей, прохождением (через что-то), – тогда как в России XV–XVIII вв. преемство царства из Рима мыслилось как длящееся царство, в котором транслировались лишь отдельные символы царской власти, в то время как сама царская власть латентно, а затем открыто оставалась на своем месте. Кроме того, концепт translatio imperii не позволит понять, зачем понадобился переход от царства к империи, поскольку ни о каких качествах, транслируемых из Российского царства в Российскую империю и превращающих царство в империю, говорить не приходится.