В то же время взаимный перевертыш Российской империи и русской нации в ту эпоху, о которой ниже пойдет речь, никакой научной роли для нашего исследования играть не может, поскольку, во-первых, в России XV–XVIII вв. имперские идеи возникали и звучали и ни одна из них прямой связи с доктринами расширения территории, создания унитарной администрации или иерархии проживающих на единой территории народов не имеет. И во-вторых – поскольку у доктрин России как империи и России как нации вполне удостоверенные собственные истоки, не находящие подтверждений ни в событиях конца XV в., когда Иван III отказался превращать свою страну в царство или королевство, ни при Иване Грозном, когда монарх был венчан на царство, ни в эпоху Ништадтского мирного договора, когда совершился формальный переход от царства к империи[437].
<p>Великий князь как император</p>До конца XV в. фактическими правителями (носителями высшей светской и военной власти) русских земель были князья. Царства – будь то римские, европейские, турецкие или татарские – не вызывали у писателей русских земель и у князей ни зависти, ни тревоги за свой суверенитет, ни амбиций возвыситься при помощи титула над другими князьями. Использование титулов каган, василевс, царь, цесарь применительно к носителям высшей власти в русских землях было эпизодическим и протокольным, при этом никогда не становилось наследственным[438]. Расцвет в конце XV – начале XVI в. «царской» риторики в окружении Ивана III и Василия III (в числе прочих у таких близких к посольскому ведомству авторов, как Вассиан Патрикеев, Ф. И. Карпов, Максим Грек) также предполагал совершенствование качеств правителя у носителя великокняжеской власти. Образцами для подражания оставались в этот период князья прошлого – их лики воссоздавались в житиях и оказывали непосредственное влияние на круг сравнений и на политические ориентиры[439].
С конца XV в. и вплоть до революций начала XX в. имперский статус вызывал оживленный интерес у правителей различных регионов Руси и России, однако единства в восприятии имперских традиций также не существовало. В отношениях с европейскими государствами, но не со Священной Римской империей и не с Ягеллонами, в конце XV в. российская дипломатия отстояла царский статус. Прежде всего, из ближайших соседей, – с молдавскими господарями и Данией. Около 1488–1490 гг. Иван III предпринимал попытку отказаться от великокняжеского титула в пользу господарского «всея Руси» в отношениях с наследниками Орды, прежде всего с казанскими потомками Улуг-Мухаммеда, крымскими Гиреями, Большой Ордой, Казанью и Астраханью[440]. Эта попытка не принесла успеха, хотя она могла приравнять господарский титул к царскому (ханскому). Отказ от царского титула происходил осмысленно и демонстрировал осознанное, в полной мере обоснованное с позиций Ивана III нежелание превращать себя в царя, а страну – в царство. С 1472 г. Иван III – в браке с Софьей Палеолог и формально включен в борьбу за Византийское наследство. Браки между Рюриковичами и византийскими династическими отпрысками случались и ранее, но ни в прошлом, ни на рубеже XV–XVI вв. они не вызывали на Руси амбиций превратиться в «такую же» империю, какой был Второй Рим[441]. Имперские притязания Москвы определились в этот период как адресованные партнерам в одном-единственном регионе – Центральной Европе и Империи Габсбургов. В 1489 г. Иван III отказался принимать королевскую корону из рук императора Священной Римской империи, поскольку в его понимании царский и королевский титулы вступали в противоречие с титулом господаря, а следовательно, наносили ущерб суверенитету московского правителя над Русской землей[442].
