– Потому что мое настоящее имя Германик Гемелл! – с гордостью произнес Фабий, поднимаясь с колен и обводя всех горящим взором. – Признание моей матери и письмо Павла Фабия Персика подтверждают это безоговорочно!
Если бы в этот момент разверзся мраморный пол и оттуда забил фонтан пламенеющей лавы, это не произвело бы такого впечатления на собравшихся, как дерзкое заявление Германика. Все разом вскочили и заголосили. Лишь Калигула в своем золотом солиуме молчал и всматривался в лицо Германика, ища ненавистные знакомые черты.
– Тиберий Клавдий мог бы поклясться перед сенатом в подлинности письма своей сестры! – продолжал иступленно выкрикивать Гемелл. – А Невий Серторий Макрон обеспечил бы мне поддержку среди легионов и преторианцев. Эти два человека и были основой моего возвышения!
Гай прищурил один глаз и склонил голову набок, будто что-то прикидывая про себя.
– А знаешь, – сказал он, – Клавдий только что говорил мне, что его завлекли в заговор обманом, и ни о чем таком он не помышлял. Он даже не знает, что ты его племянник, и, соответственно, мой двоюродный брат.
– Значит, старик солгал, испугавшись за свою жизнь, – ответил Германик, кусая губы.
– Ты предлагаешь подвергнуть его пыткам? – усмехнулся Калигула. – Да он и от малейшей боли подтвердит, что ты сын Марса или персидского царя, лишь бы прекратить мучения. Я не могу приказать истязать того, кто спас мне жизнь, не дав испить отравы.
Гемелл, стиснув зубы, издал разочарованный стон. Так вот кто оказался предателем, обрекшим!
– Конечно, я принудил Клавдия к этому признанию, когда показал обличающее вас письмо Эмилия Лепида. Гибель куртизанки насторожила его, и он следил за вами, подвергая свою жизнь опасности и едва не распрощавшись с ней. Кто-то перехватывал его письма, но одно из них все-таки дошло. И, как оказалось, вовремя, – сказал Гай Цезарь. – Ты всего лишь жалкий самозванец, Фабий Астурик, или как там тебя зовут на самом деле? Теперь я сомневаюсь в том, что ты родственник моего дорогого друга.
– Конечно, я не родственник Фабия Персика, но он воспитывал меня с малолетства, когда моя мать отослала меня к нему в Тарраконскую Испанию. Я могу предъявить тебе письма Ливиллы и Фабия, доказывающие это. Вот они!
Германик вынул из синуса тоги два пергаментных свитка и протянул Калигуле.
– Ведь у тебя хватит смелости, цезарь, прочесть их вслух? – язвительно поинтересовался он.
Калигула развернул вначале один, прочел. Присутствующие не сводили с него испытующих взоров, но выражение лица Гая оставалось бесстрастным.
Затем был раскрыт второй свиток и так же подробно изучен. Тишину нарушал лишь мерный стук капель из водяной клепсидры о медный поднос. Наконец, Калигула оторвал взгляд от пергаментов, небрежно свернул их, сладко потянулся, распрямляя спину, и вдруг резким точным движением метнул свитки в тлеющую жаровню. Весело вспыхнуло пламя, пожирая пергамент, наполняя атриум душной вонью горящей кожи.
– Ложь! – громогласно вскричал Гай. – Все, от первого до последнего слова! И почерк не Фабия Персика! Ты обманул всех, дерзкий самозванец! И приговор тебе – смерть!
Германик склонил голову. Глупец! На что он надеялся? Калигула никому не осмелился бы показать эти свитки. Слезы покатились из его глаз. Он понял, что обречен на мучения.
– Кассий, отправь его обратно в Мамертинум, пусть до казни посидит в Туллиевом мешке. Германик Гемелл заслуживает особенной участи! Я еще должен поразмыслить об этом, – приказал Калигула. Преторианцы поспешили исполнить приказ, подхватив под руки обмякшее тело последнего отпрыска из рода Тиберия. – И приведите сюда Клавдия и Мессалину!
– Она ни в чем не виновата! – вскинулся Германик и забился в руках преторианцев. – Ее проступок заключается лишь в том, что она любит меня! И я люблю ее тоже! Прости ее, милостивый цезарь! Я признаюсь, что обманывал всех! Пощади Мессалину! Я сознаюсь в подлоге документов! Я – не Германик Гемелл!
Повелительный взмах руки остановил преторианцев.
– О! Да тут замешана любовь! – удивленно протянул Калигула. – Я считаю, напоследок этим двоим стоит повидаться. Новые обстоятельства должны быть исследованы.
Мессалину вновь ввели в зал и поставили на колени рядом с Германиком. Он попытался вырваться из крепких рук преторианцев, чтобы обнять испуганную девушку, но тщетно.
– Любимая моя! Не бойся! Цезарь проявит милосердие! Он обещал сохранить тебе жизнь! – заговорил он, заливаясь слезами при виде ее жалкого состояния. Девушка, однако, даже не повернула головы в его сторону, она глядела только на Калигулу.
– Валерия Мессалина! Ты подтверждаешь слова этого самозванца, что находилась с ним в любовной связи? – спросил Гай.
Девушка презрительно скривила губы и вдруг, повернувшись к Гемеллу, плюнула ему в лицо.
