Великая княжна тяжело вздохнула, видимо, вспомнив того, кто так и не принял столь важного и нужного решения. Немного помолчав, она продолжила:
– Еще один вопрос, господа. Весьма важный. Я не могу вам приказывать… – Великая княжна сделала жест рукой, предотвращая протест, готовый сорваться с губ офицеров. – Пока не могу. Но я прошу. Прошу в ночь с четвертого на пятое ноября арестовать всех членов Временного Сибирского правительства, так называемой Директории. Кроме того, всех известных вам деятелей политических партий и движений. Всех поголовно, здесь, в Омске, а также в Красноярске и Иркутске. Если этого не сделать, то они разбегутся, так как уже пятого ноября в Сибири будет объявлено военное положение, а деятельность всех политических партий запрещена. Партия социалистов-революционеров и вовсе будет объявлена вне закона.
Николай обалдело смотрел на Машу. Вот уж чего они не обговаривали совсем. Маша сама приняла такое решение, и Николай лихорадочно искал ответ почему. Впрочем, ведь он сам рассказывал ей о бардаке в тылу у Колчака, о той роли, которую сыграли эсеры в его судьбе, о восстании эсеровского Политцентра в Иркутске в 1919 году и о многом другом. Она выслушала, обдумала – и вот результат.
«Умница, молодец», – восторженно глядя на Машу, подумал Николай.
– Мария Николаевна, – негромко произнес Красильников, – а большевики?
– Что большевики?
– Ну, вне закона вы объявляете только эсеров, а большевиков?
– А большевиков – нет, – отрезала великая княжна. – Поверьте, на то есть основания. Вот, полюбуйтесь!
Маша протянула казакам письмо Чернова.
– Призыв господина Чернова есть не что иное, как призыв к созданию незаконных вооруженных формирований. Терпеть такое нельзя.
– Спору нет, Мария Николаевна, – сказал Волков, – за такое письмо эсеров надо за Можай загнать, но большевики-то еще хуже!
– Отнюдь, Вячеслав Иванович! Разве февральский переворот устроили большевики? Да там ими и не пахло! Эсеры и иже с ними! И что? Весь пар, как говорится, вышел в свисток! В июле этого года левые эсеры подняли мятеж в Москве уже против большевиков! А правые окопались здесь, в Омске, и продолжают гадить или как минимум ничего не делать. Они вообще гадят всюду и везде! А большевики… Впрочем, не будем забегать вперед. Господа, так вы выполните мою просьбу?
– Безусловно! Здесь, в Омске, вопрос решу я сам вместе с Иваном Николаевичем. Аполлос Всеволодович и Борис Владимирович, – Волков кивнул на Катанаева и Анненкова, – немедленно отправятся в Красноярск.
– Мы же не успеем до четвертого ноября, – возразил Анненков.
– Вячеслав Иванович, – великая княжна обратилась к Волкову, – необходимо взять под контроль телеграф. Последней телеграммой должно быть распоряжение, отправленное в Иркутск. Прокопий Петрович, у вас есть верные люди в Иркутске?
– Конечно! Все сделаем в лучшем виде, Мария Николаевна, не сомневайтесь.
– Что касается Читы и Оренбурга, то там ситуация не столь остра, – великая княжна посмотрела на Семенова и Дутова, – и не требует немедленного вмешательства.
– Да уж, – усмехнулся Дутов, – от Уральска и Оренбурга до фронта совсем недалеко, а господа либералы не любят звуков орудийной стрельбы.
– Только одно условие, господа! Все аресты должны осуществляться исключительно вежливо, без какой-либо грубости. Вежливо взяли под белые рученьки и препроводили в камеру. Особенно это касается вас, господин Анненков!
Анненков побледнел и вопросительно уставился на великую княжну.
– Почему вы выделяете мою особу, ваше императорское высочество?
– Мария Николаевна, Борис Владимирович, Мария Николаевна! А выделяю вас потому, что именно вы ближе всех подошли к той границе, за которой заканчивается даже жестокость, а начинается просто зверство. За то, что произошло в Славгороде, вас винить трудно, ваши чувства и чувства ваших казаков я прекрасно понимаю. Изуверская жестокость возглавлявших крестьян уголовников, бывших каторжников, называвших себя большевиками, требовала отмщения. Но чувство мести, при всем его благородстве, может стать навязчивой идеей, и благородный мститель превратится в убийцу!
– Видели бы вы, Мария Николаевна, что эти мерзавцы сделали со Славгородом! – возмущенно воскликнул Анненков.
– Я догадываюсь, – ответила великая княжна, глядя ему в лицо. – Я другое видела. Никому не пожелаю!
Анненков стал из бледного пунцовым и опустил голову.
– Простите, Мария Николаевна! Я даю слово, что возьму себя в руки. Ваша просьба о вежливом отношении с арестованными будет выполнена неукоснительно.
– Прекрасно! Впрочем, если вам окажут сопротивление, то без раздумий бейте в морду, – тут брови у казаков изумленно поползли вверх, – а будут стрелять – стреляйте в ответ. Жизни казаков для меня важнее. – Свои слова великая княжна закончила под смех офицеров, смотревших на нее влюбленными глазами.
– Еще один вопрос, Мария Николаевна, – сказал Волков, – так сказать, для полной ясности. Арестовывать всех, абсолютно всех?
