Потрясенная не меньше других встречей со знакомыми людьми, великая княжна села обратно на стул. Николай, боявшийся, что она не выдержит, перевел дух: Маша, во всяком случае внешне, выглядела абсолютно спокойной. Каждому из подходивших к ней генералов и офицеров она нашла что сказать.
«Да, – подумал Николай, – этому ее учить не надо. Этикет она знает с детства».
Сейчас все снова смотрели на нее, отмечая и ее спокойствие, и красоту, и грустную полуулыбку, и горестную складочку на лбу, и седину в волосах. У мужчин, большинство из которых годилось великой княжне в отцы, сердца сжимались от жалости к этой девятнадцатилетней августейшей сироте.
«Девочка совсем. – Рука Болдырева непроизвольно сжалась в кулак. – Сволочи! А держится как! Царская дочь, ничего не скажешь».
«Как сильно она изменилась, – думал, глядя на великую княжну, полковник Кобылинский. – Была веселая стеснительная девочка, очень скромная, как и ее сестры, очень спокойная».
Сейчас перед ними сидела царица, ну или почти царица: красивая гордая шея, прямая спина, взгляд – неожиданно прямой и взрослый взгляд больших синих глаз, заставлявший каждого внутренне подбираться.
– Ваше императорское высочество, – заговорил Болдырев, – мы понимаем, что вам трудно и тяжело, но нам бы хотелось знать обстоятельства вашего чудесного спасения, равно как и гибели… – Он закашлялся, не договорив.
– Давайте без титулов, любезный Василий Георгиевич, – прервала его великая княжна. – Мы не на приеме. Конечно, мы все расскажем. Только вот не угостите ли вы нас чаем? Мы прямо с поезда, после двух суток дороги.
Она еще не закончила говорить, а Иванов-Ринов, сорвавшись с места, уже давал распоряжения своему адъютанту:
– Быстро из буфета чаю и бутербродов!
– Я даже не знаю, с чего начать, – сказала великая княжна, отхлебнув чаю. – О том, что нас содержали в доме инженера Ипатьева в Екатеринбурге, вы, видимо, знаете.
– Да, с материалами следствия мы в общих чертах знакомы, – ответил Болдырев, – но оно зашло в тупик.
– Мы предполагали, что большевики расправились с семьей государя, – добавил Дитерихс, – но тел не нашли, и это, несмотря на показания свидетелей, вселяло некоторую надежду.
– Увы, – вздохнула великая княжна, – всех убили на моих глазах. Ночью семнадцатого июля нас разбудили и попросили одеться, спуститься в полуподвал. Якобы в городе началась стрельба, и они заботятся о нашей безопасности. Там нас попросили собраться у одной стены, были довольно вежливы, даже принесли стулья для мама и Алеши. Потом Юровский что-то сказал папа, что, я не расслышала, он говорил быстро и невнятно. Папа воскликнул: «Что?!» И они начали стрелять из револьверов!
В комнате стояла мертвая тишина. Машин голос звучал внешне спокойно, да и сама она была спокойной. Только Николаю, сидевшему чуть сбоку от нее, было видно, как у Маши дрожат губы.
«Девочка моя, – с нежностью подумал он, – крепись!»
– Я помню, что две пули сразу попали в грудь папа, – продолжала Маша, – помню, как упала мама, как пуля попала в голову Алеше. Как кричала Анастасия. Я пыталась открыть дверь. Там была какая-то боковая дверь. Потом я почувствовала сильные удары в руку и в бок. Было очень больно! А потом наступила темнота. Больше я ничего не помню. Когда я открыла глаза, то увидела лицо Николая Петровича Мезенцева. Я думаю, что дальше вам нужно выслушать его как непосредственного участника событий.
– Как это участника? – вскинулся Колчак. – Он что, служил у красных? Участвовал в этой расправе?
Колчак и остальные посмотрели на Николая примерно как Ленин на буржуазию!
– Господа! – Маша подняла руку, призывая к вниманию. – Да, Николай Петрович служил у большевиков, охранял дом, где нас содержали. Но вы должны поклясться мне, что с его головы не упадет ни один волос! Свою службу большевикам он с лихвой искупил своими дальнейшими поступками!
– Давай, кавалер, рассказывай, – велел Болдырев.
Николай встал, одернул пиджак и, вздохнув, рассказал, как и почему он попал в Отряд особого назначения, как осуществлялась охрана дома, как он заступил на пост ночью 17 июля и все, что произошло потом. Без особых подробностей, разумеется.
По ходу повествования ему задавали вопросы, что-то уточняли. В том числе и Маша, поскольку выяснилось, что о событиях дня 17 июля Николай ей не рассказывал. Впрочем, вопрос она задала всего один. Когда речь пошла о дороге на Коптяки, о свертке на Ганину Яму, Маша вдруг спросила:
– Позвольте, Николай, мы проезжали этот сверток третьего дня, когда ехали из Коптяков в город?
– Проезжали.
– Почему вы не сказали? – Николая обжег вопросительный и одновременно обиженный взгляд Машкиных «блюдец».
– Зачем, Мария Николаевна? Мы торопились, да и не время было. Что бы это изменило-то? Никуда эта треклятая Ганина Яма от вас не денется.
Маша еще несколько секунд смотрела на него, а потом кивнула, демонстрируя свое согласие с его доводами и желание слушать дальше.
