Сахаров покашлял и добавил:
– Кроме того, в номерах «Европа» проживает полковник Кобылинский с супругой, недавно приехавший из Тобольска.
– Евгений Степанович тоже здесь! – ахнула Маша. – И Клавдия Михайловна!
Колчак побледнел, Тимирев дрожащими руками начал застегивать верхние пуговицы своего морского кителя. В комнате стало очень тихо. Напряжение как будто повисло в воздухе. Вызванный адъютант бросился искать полковника Жеймо. В «Европу» послали еще одного офицера.
Суета в комнате для совещаний не осталась незамеченной в здании штаба. За закрытыми дверями комнаты уже собиралась толпа.
Дверь распахнулась. Вошел круглолицый полноватый пожилой полковник. Черные усы его, вероятно подкрашенные, контрастировали с седой головой. Он вытянулся и, глядя на Болдырева, доложил:
– Полковник Жеймо по вашему… Ох! – Он схватился за сердце и, забыв о субординации, обратился уже к сидевшей на стуле девушке: – Ваше… Ваше… Не может быть! Ваше императорское высочество?
– Здравствуйте, дорогой Владимир Клементьевич! Очень рада вас видеть живым и здоровым!
– Вашими заботами, ваше императорское высочество! Но как вы здесь? А остальные? Великие княжны? Государь, государыня?
Маша продолжала улыбаться кончиками рта, той своей чарующей улыбкой, но в голосе ее было столько боли, что она ощущалась присутствовавшими физически.
– Они все убиты, дорогой Владимир Клементьевич! Их расстреляли, спаслась только я.
Общий вздох ужаса прошелестел по комнате и приемной, где уже яблоку негде было упасть. По лицу Жеймо потекли слезы. Между тем генерал Болдырев, сдерживая волнение, обратился к нему:
– Полковник, вы убеждены, что перед вами великая княжна?
– Да, конечно! Впрочем, эти волосы! Такой я великую княжну не видел! Не знаю… Но нет, а голос, а глаза? Где же ваши волосы, ваше императорское высочество?
– У меня была рана на голове, и волосы пришлось обстричь.
– Боже мой, боже мой! – Полковник встал на одно колено и прижался губами к Машиной руке.
– Пустите, ну, пустите же, господа! – Кто-то пытался протиснуться к дверям.
Наконец это ему удалось, и Болдырев узнал поручика Попова, еще одного своего сослуживца по 30-му Полтавскому полку. Правда, служили они в разное время, но, когда ставший инвалидом поручик (у него не было руки) обратился к нему за помощью, Болдырев, естественно, помог и пристроил его при штабе, благо уцелела правая рука и заниматься делопроизводством офицер мог. Но сейчас его было не узнать – Попова трясло. Увидев великую княжну, поручик бросился к ее ногам.
– Ваше императорское высочество! Мария Николаевна!
– Господи! – Маша вскочила. – Попов, Костя! Вы!
– Я, я! Вы узнали меня! Я ведь вам жизнью обязан, вам и Анастасии Николаевне! Если бы не вы, не ваши доброта и участие, я бы застрелился! – Он с какой-то иррациональной надеждой смотрел на нее. – Неужели все?
– Оставьте надежды, милый Костя, никого нет в живых.
– И Анастасии Николаевны?
– И ее тоже.
Поручик зарыдал, опустившись на пол и уткнувшись великой княжне в колени. Это было страшно. Взрослый мужчина плакал как ребенок, всхлипывая и подвывая. Маша одной рукой прижимала его голову к своим коленям, а другой гладила по голове. По ее щекам тоже текли слезы.
Не выдержав, закрыл лицо руками и заплакал Дитерихс. Колчак, белый как мел, молча стоял, шаря руками по столу. Тимирев отвернулся к окну, его плечи тряслись. Плакали и многие офицеры в приемной.
Внезапно Маша вытянула руку к двери:
– Евгений Степанович!
На стоявшем в дверях офицере не было лица, его губы тряслись.
– Мария Николаевна! Боже мой! – Он бросился к ней, стал целовать ей руки.
– Дорогой мой Евгений Степанович! Как нам не хватало вас в Екатеринбурге! Папа вспоминал вас все время, вспоминал те беседы, которые вы вели. Он ведь почитал вас как своего последнего друга!
Кобылинский зарыдал.
– А сейчас я думаю, что хорошо, что вас оставили в Тобольске, иначе бы расстреляли вместе с нами. – Маша поцеловала офицера в лоб.
Кобылинский сделал шаг назад и, обведя всех полными слез глазами, срывающимся голосом произнес:
– Господа! Вне всякого сомнения, перед нами – ее императорское высочество великая княжна Мария Николаевна!
Дверь наконец-то закрыли. Все находившиеся в комнате для совещаний по очереди подошли к руке великой княжны. Все произнесли необходимые в данном случае слова. Николай отметил, как за несколько мгновений постарели лица присутствующих. Все, за исключением, может быть, Иванова-Ринова и отчасти Болдырева, были монархистами. У них еще теплилась надежда на то, что царская семья уцелела – тел ведь так и не нашли. Надежда эта была убита свидетелем, которому не верить было невозможно, – дочерью царя.
Цель, ради которой они собрались здесь, была забыта. Лишних попросили удалиться, разрешив остаться только полковнику Кобылинскому. Плачущего поручика Попова увели. Он вырывался, грозил кому-то единственной рукой, а в приемной голосом полным жуткой тоски, простонал:
– Господи! А девочек-то за что?
