Солдаты будут насиловать женщина, набивать добром мешки, чтобы потом передраться из-за добычи, местных жителей превратят в рабов, и за каждого римского легионера, найденного мертвым на улицах с ножом под ребрами, с жизнью расстанутся десять даков. Так что Сабине всего этого лучше не видеть, даже для нее, при всем ее любопытстве, это было бы слишком.
Крепость почти полностью выгорела, но отдельные ее части, куда огонь не успел подобраться, уцелели. Я не стал принимать участие в грабежах, – пусть это делают другие, – а сам побрел к таверне на углу. На этой улице дома лишь слегка обгорели снаружи. Побрел не один, а захватив с собой Филиппа, которого затем здорово обул во время игры в кости. Впрочем, затем он обул меня. И пусть, когда я вышел из таверны на улицу, мой кошелек был вдвое легче, зато голова была гораздо яснее, чем у него. Тем временем опустилась ночь. В отличие от прямых римских улиц дакийские были узкими и извилистыми. Я брел, чувствуя на себе чьи-то взгляды: невидимый враг провожал меня глазами, мой красный плащ и шлем с высоким гребнем.
Я не любитель уличных драк, тем более на пьяную голову. Именно поэтому я не спешил набраться в таверне и был противен самому себе. Интересно, с чего бы это? Откуда такая предосторожность? Неужели это первый звонок, что бесшабашная юность позади и я, как какой-нибудь старый хрыч центурион, начинаю взвешивать возможные последствия своих действий. Мои приятели, которые едва держались на ногах, подняли меня на смех, когда я, оттолкнув руку, протянувшую мне очередную чашу с забористым дакийским вином, шагнул вон из таверны. Признаюсь честно, мне не терпелось вернуться в лагерь, чтобы хорошенько выспаться, на тот случай, если поутру нас снова ждет марш. Вот откуда эта моя внезапная предосторожность или, что еще хуже, ответственность. Хотя тогда я в этом бы никому не признался, ни единой душе.
И вообще уж если и не спать всю ночь, так занимаясь любовью с девушкой, а не колобродить в таверне. По крайней мере наутро я буду как огурчик, в отличие от выпивох, у которых будет трещать голова, а сами они то и дело будут бегать блевать в кусты.
Я шагал в направлении городских ворот и вскоре пересек узкую площадь. Мимо меня, весело горланя, прошли несколько легионеров, по всей видимости, смена караула у святилища, где Траян воткнул шест с нашим орлом. Заметив краем глаза рядом со святилищем какое-то бледное свечение, я замедлил шаг, затем развернулся и вновь зашагал назад. Сабина обожала новых богов, даже самых диковинных и свирепых, с рогами и когтями, вроде тех, каким поклонялись даки. Так что если я поведаю ей что-нибудь любопытное, мой рассказ будет для нее дороже алмазного ожерелья. Какая она странная, моя возлюбленная.
Бледное свечение, которое уловил мой глаз, оказалось отблеском неполной луны на плоском каменном круге посреди травы. Кольца вертикальных камней и грубые колонны скрывала ночная тьма, но этот плоский бледный камень, словно зеркало, отражал лунный свет. Я снова поднял взгляд на луну, и мне подумалось, что как только та окажется на середине неба, как будет на одной линии с каменным кругом.
– Что это? – спросил я, схватив на шиворот какого-то человека в штанах и плаще из овчины, который, заметив мой меч, попытался было дать стрекача. – Этот каменный круг?
Дак с видимым отвращением посмотрел на меня.
– Солярный диск.
– И для чего он?
Дак что-то невнятно пробормотал и, выдернув руку из моей хватки, растворился в темноте. Я же, взяв поудобнее щит, осторожно двинулся по траве к камню. В лунном свете он казался больше, рассеченный пополам тенью, которую отбрасывал наш штандарт, торчащий из его середины.
В темноте наш орел казался черным силуэтом, но гордости ему было не занимать. Позади его маячила тусклым заревом крепость – некогда неприступная твердыня, а теперь груда золы и шлака. Я воткнул в землю копье и задумался. Зачем дакам понадобился этот солнечный диск? Они что, когда солнце было в зените, приносили ему на нем в жертву баранов? Или же венчали на нем на царство своих вождей, выдавали замуж царских дочек? Сабине наверняка было бы интересно это узнать.
Пока я стоял в задумчивости, к нашему орлу через солнечный диск прошли три солдата и о чем-то поговорили с часовым. Орлов никогда не оставляли без часового. Мне было видно, как солдаты отсалютовали друг другу, после чего тот, что шел посередине, наклонился и, поднатужившись, выдернул шест из трещины между камней. Лунный луч упал на него, и я увидел на его голове львиную шкуру. Это был наш аквилифер. Что греха таить, я завидовал ему белой завистью.
Аквилифер выносил орла на поле боя – это была самая высокая честь, какой только мог удостоиться простой солдат за свою храбрость. Кроме того, он гордо носил львиную шкуру, завязав на груди львиные лапы, а его жалованье было вдвое больше того, что причиталось рядовому солдату. По рангу он стоял вторым после центуриона. И если судьба будет хранить его, он вполне может стать центурионом. Везунчик!
