– Орел устал и хочет спать? – пошутил я, когда аквилифер сошел с солнечного диска и зашагал по траве. Заметив меня, он буркнул что-то невнятное и даже слегка отпрянул назад. Одна рука тотчас легла на рукоятку меча, вторая – еще крепче сжала шест. Двое сопровождавших мгновенно схватились за копья. Тогда я шагнул из темноты и встал посреди пятна лунного света.
– Свои. Верцингеторикс, вторая когорта, третья центурия Десятого легиона.
Потерять орла – больший позор для легиона было невозможно представить. Поэтому аквилифер и сопровождавшая его стража первым делом хватались на мечи, а уж потом задавали вопросы. Платили им вдвое больше нашего брата, зато шуток эти ребята совершенно не понимали.
Вышел подышать свежим воздухом.
– Ступай себе дальше, – рявкнул один из копейщиков. – Нам приказано вернуть орла из Сармизегетузы в лагерь.
Я внимательней присмотрелся к человеку в львиной шкуре.
– С каких это пор аквилифер носит дакийский щит?
– Просто потерял свой, – хрипло ответил он.
– Смотри, у тебя вычтут из жалованья, – предостерег я, уступая им дорогу. У нас за спиной, стражники, что должны были стоять в карауле, охраняя орла и солнечный диск, тотчас разбрелись в поисках ночных приключений. – Найдите для нашей птички постель помягче, – пошутил я. – Она сегодня наработалась.
– Это точно, – бросил мне из-за плеча один из копейщиков, и в следующий миг я метнул в него копье. Оно отскочило от его плеча с нежным звоном. Нет, не так звенят копья, отскакивая от стальной римской кирасы. Под плащом была кольчуга. Да и щит круглый, а не прямоугольный римский. В следующий миг копейщик обернулся ко мне, и я увидел, как из-под римского шлема выбились длинные волосы. Патлы такой длины у легионера не потерпел бы ни один центурион – живо отправил бы стричься.
– Даки! – проревел я в спину удаляющимся стражникам, которые только что позволили трем вражеским лазутчикам стащить нашего орла, а сам бросился на первого копейщика.
Издав звериный вой, он нацелил острие копья мне в лицо, но я успел укрыться за щитом, и копье, с глухим стуком, ударилось о медную шишку. Я же краем глаза выглянул из-за щита на солнечный диск. Еще пять минут назад вокруг него в карауле стояла дюжина стражников, и вот теперь их как ветром сдуло – все как один разошлись в поисках выпивки и шлюх. На мой зов откликнулись лишь двое. С криком обнажив мечи, они уже спешили мне на помощь. Теперь нас было трое – против троих даков. Хороший римский легионер, скажу я вам, стоит двоих мятежников-даков. Клянусь Хароном, я поймал себя на том, что раздаю команды – ни дать ни взять, центурион.
О мой щит снова ударилось копье, и я втянул голову в плечи. А вот мой гладий то и дело совершал вылазки, нанося короткие, колющие удары. Я словно наяву увидел перед собой Траяна, как он поучает меня посреди залитого светом факелов сада: «Острие всегда побеждает лезвие, приятель, острие побеждает всегда».
Копье впилось в мой щит и застряло в нем. Я резко повернул щит, и древко выскользнуло из рук врага. Тогда он выхватил из-за пояса боевой топор и, размахнувшись, занес его для удара, который должен был завершиться где-то между моих ушей. Но вместо этого лишь отщипнул кусок моего щита.
В следующий миг за моей спиной раздался крик. Быстро обернувшись, я увидел, что дак в львиной шкуре раскроил топором голову светловолосому легионеру. Тот так быстро откликнулся на мой зов, что не успел закрепить под подбородком шлем.
Тем временем очередной удар топора разнес в щепки верхнюю треть моего щита. Издав оглушительный вопль, я в ответ отпихнул им врага. Это был крепкий, дюжий дак, а красный плащ он наверняка снял с убитого легионера. В лунном свете его глаза казались черными впадинами. Размахивая топором, он как медведь бросился на меня, и мне был виден лишь его свирепый оскал в гуще темной бороды. Ловко увернувшись из-под очередного удара, я переложил меч в левую руку.
Будучи римским воином, я научился сражаться правой рукой – не нарушать строй, прикрываться щитом, наносить короткие колющие улары, помнить о том, что острие всегда побеждает лезвие. Все это было намертво вбито в меня еще в тренировочном лагере. Но во мне по-прежнему жил варвар, и варвар этот привык сражаться левой. Потому что так меня научил самый знаменитый римский гладиатор, мой отец. И своего первого противника я тоже убил левой, когда мне было всего тринадцать лет. Левая рука не признавала никаких правил, не соблюдала строй. Острие всегда побеждает лезвие – правая рука свято следовала этому правилу. Да провались оно в преисподнюю, считала левая.
