– И я тоже. И я знаю, чего ты стоишь, – с этими словами Тит приподнял худое запястье и надел на руку Эннии тяжелый золотой браслет, украшенный цветами из драгоценных камней. Это была первая по-настоящему дорогая вещь, которую он мог себе позволить, не думая о том, что она обошлась ему в его месячное жалованье. – И я хочу, Энния, чтобы ты осталась. И если кто-то другой попробует переманить тебя, честное слово, я тотчас удвою предложенную сумму.
– Хм, – задумчиво произнесла Энния.
– Правда, для начала я буду вынужден проверить, что такое предложение имеется.
В ответ Энния фыркнула и протянула руку, любуясь браслетом.
– Что ж, пожалуй, я все же останусь. А не то какая-нибудь девица возьмет тебя в оборот, чтобы потом, присосавшись как пиявка, отравить тебе жизнь.
– Ну, когда ты рядом, этого можно не опасаться.
И Энния осталась следить за его домом, рабами, пирами, гостями и делала это так, как никто другой. Ни одна девушка не прошла в дом, минуя ее придирчивый взгляд, которым Энния окидывала любую гостью с головы до ног.
– Полчаса, – вновь напомнила она ему и тотчас ушла, чтобы крикнуть мальчишкам-рабам, чтобы те несли вино, если не хотят, чтобы она поджарила им задницы. Тит же откинулся на спинку кресла и вновь пробежал глазами письмо императора.
«Как продвигается строительство моих бань? – писал Траян ниже, после просьбы о ссуде. – Я подумываю о том, а не поручить ли тебе также раздачу хлеба. Последнее время я стал замечать разного рода махинации, и мне бы хотелось, чтобы этим делом занимался кто-то честный. Напиши мне, что ты думаешь по этому поводу…»
Тит оторвал глаза от письма и посмотрел на бюст деда. Посмертная маска была с почестями помещена при входе в дом, а вот кабинет украшал менее официальный скульптурный портрет, с хорошо знакомой хитринкой в мраморных глазах.
– Император просит моего совета, – вздохнул Тит. – В странные, однако, времена мы живем, дед.
Он до сих пор смущался, раздавая приказы слугам или восседая в кресле в роли судьи, когда управляющие докладывали ему о тех или иных сложностях, когда ставил свое имя под документом и скреплял его семейной печатью. В глазах людей он больше не был мечтательным юношей, ходячим сборником цитат. Сестры смотрели на него с уважением и больше не отчитывали за взъерошенные волосы или рассеянность. С его мнением теперь считались, к его голосу прислушивались. Встречая его на улице, люди спешили поклониться ему.
– Ну, кто бы мог подумать! – произнес Тит, обращаясь к деду и, встав с места, отправился встречать гостей.
Всего один год, и Армении как не бывало.
– У Рима появился достойный повод для ликования, – напыщенно произнес по этому поводу один из трибунов Десятого легиона, никчемный патрицианский отпрыск, у которого еще не до конца сломался голос. – И эта победа наша.
– Ты полегче, сынок, – осадил его я. Впрочем, этот сопляк был прав. Рим взорвался ликованием, когда до столицы дошла весть о том, что империя приросла новой провинцией, причем почти молниеносно, а потом, не успели мы перевести дух и отпраздновать Новый год, как за Арменией последовала Месопотамия. Не успели мы вторгнуться в пределы Парфянского царства, как тотчас разразились радостными криками при виде плодородных земель, что простирались перед нашим взором между Тигром и Евфратом. Эта земля была двух цветов: плоское желтоватое пространство пустыни по берегам рек расцветало пышной зеленью, скалы и барханы сменялись тучными пастбищами, на которых паслись стада коз. Завидев приближение римского орла, их пастухи в спешном порядке сворачивали свои шатры и снимались с места. Между двумя главными реками местность прорезали русла тысячи мелких ручьев и речушек, и в наших сапогах от рассвета до заката булькала вода, столько из них мы ежедневно переходили вброд. Траян пешком переходил каждый брод, каждый мост, шагая рядом с нами, горланя вместе с нами непристойные походные песни. Я не раз незаметно смахивал слезы, глядя, как он, по-прежнему сильный и выносливый в свои шестьдесят с лишним лет, ведет за собой нас, гораздо более молодых, чем он; ведет, ничем не прикрыв от палящего солнца седую голову. Думаю, при виде этого слезы смахивал с глаз не я один. Потому что на всем белом свете нет существа более сентиментального, чем рядовой римский легионер.
В том году мы зажали Месопотамию в огромные клещи: Луций Квиет с востока, Траян – с запада. Теперь я постоянно состоял при Луции. Ему нравились мои выносливые солдаты, которые без труда поспевали за конницей, одним броском могли поддержать любое наступление или же, если требовалось, неслышно залечь в засаде, чтобы в нужный момент с криками выскочить из темноты, потрясая сталью. Кровопролитные схватки, пьянящие победы – эта война была как вино. Как песня, как женщина, с той разницей, что за ней не нужно было ухаживать.
