– Они сами попросили меня, – оправдывался он, пока Мира молча качала головой, потрясенно глядя на наших облысевших дочерей, после чего сказала мне, что, пожалуй, я могу взять с собой Антиноя в поход. И я его взял, хотя и держал под жестким присмотром. Потому что Мира была права: в легионе было немало любителей хорошеньких мальчиков. Антиной же – даже с коротко остриженными волосами и загорелый едва ли не до черноты – был на редкость хорош собой. Именно по этой причине я вручил ему гладий, сказав при этом, что при случае он может постоять за себя.
– Скажи, мальчик, ты можешь работать мечом? – хмуро спросил его Квиет, от которого не скрылось, что Антиной вооружен. – Или меч тебе нужен просто для похвальбы?
– Я умею работать с мечом с восьми лет, – гордо ответил Антиной. – А теперь Викс учит меня охотиться. Я уже могу попадать с пятидесяти шагов в кролика и…
Я взглядом одернул его. Квиет лишь усмехнулся. Я же подумал, что Мира, похоже, была права и они уже вырезали в этой провинции всех евреев.
Я не стал спрашивать. Не смог.
Мы вырвали у парфян Осроэне – благодаря нескольким коротким, но кровопролитным схваткам и кое-каким маленьким хитростям, которые я придумал (каким именно, не скажу). Кроме Осроэне мы отбили еще несколько городов, и все же это был лишь крошечный островок порядка в бушевавшем вокруг нас море хаоса.
Мы ехали вдоль Евфрата, и я чувствовал, как нас откуда-то из прибрежных камышей оценивают пристальные взгляды чужих глаз. И глаза эти мечтали лишь об одном: как можно скорее украсить мою спину между лопаток кинжалом. На этот раз даже победы не пьянили, не кружили мне голову, не наполняли сердце ликованием, как в тот первый раз, когда мы только вошли в страну.
В конце того года произошло сражение, настоящее, большое сражение у Ктесифона. Такое самое, о котором я мечтал, будучи мальчишкой: бесконечные ряды щитов, за которыми выстроились воины, мужественные, несгибаемые, кончики копей зловеще поблескивают на солнце.
В бой нас вел сам Траян, даже с расстояния мне была видна его седая голова, было слышно, как преторианцы умоляют его надеть шлем. Я видел, как напряжены мои солдаты, готовые в любое мгновение ринуться на врага. Я машинально потрогал амулет на шее и пробормотал короткую молитву богу войну, который до сих пор в моем представлении был похож на моего отца. Затем я пробормотал вторую, обращенную к богу Миры, – чем больше богов защищают вас в битве, тем лучше для вас, – после чего поддал в бок коню и встал рядом со своими пешими воинами.
В тот день я убил шестерых или семерых. И пусть эти парфяне разделяют волосы на пробор и умащивают их благовониями, пусть обводят сурьмой глаза, они такие же свирепые воины, как и мы. В какой-то момент я оказался зажат между тремя парфянами, которые заметили, что я отдаю приказы, не иначе как в расчете на то, что они сокрушат моих солдат, лишив их командира. Идиоты, подумал я. Мои воины не дрогнут и продолжат сражаться, даже если я стану трупом. Но парфяне этого не знали и продолжали теснить меня со всех сторон, и тогда я проткнул одного из них копьем, ударил шишкой щита в лицо другого, но меч третьего наверняка опустился бы мне на шею, если бы мне на помощь не подоспел Филипп и копьем не пронзил моему неприятелю горло. Я видел, как тот в ужасе посмотрел на окровавленный наконечник, торчавший у него под кадыком, после чего бездыханный рухнул на землю. Я, как водится у нашего брата-солдата, молча, одним кивком поблагодарил Филиппа. И в этом кивке было больше признательности, нежели в самых пышных речах. Он кивнул мне в ответ, а затем пронзительно вскрикнул: это в него впился кривой парфянский меч, проложивший себе путь между грудной и спинной пластинами. Филипп рухнул замертво еще до того, как захлебнулся его крик. Из моего горла тоже вырвался вопль, и в следующий миг я уже ничего вокруг себя не видел. Позднее Прыщ был вынужден трижды рассказать мне, что враг был обращен в бегство, и победа осталась за нами. Итак, мы победили. По крайней мере так мне было сказано. Мои руки были по локти в крови, крови того парфянина, что убил Филиппа. Я изрубил его мечом на мелкие куски. После этого воины Десятого легиона прозвали меня Верцингеторикс Красный.
В начале следующего года состоялись еще несколько стремительных марш-бросков. Страшно подумать, сколько миль прошагал я по дорогам империи. Случались и ночные броски, и короткие, но ожесточенные стычки посреди болот или песков. Про Антиохию можно было забыть. Я вернулся домой после многомесячного отсутствия, и малышка Чайя даже не узнала меня. Увидев перед собой воина в шлеме с высоким гребнем, она испуганно расплакалась и зарылась лицом в материнское плечо.
– Ничего страшного, она снова привыкнет к тебе, – заверила меня Мира.
– Когда? Я уезжаю уже завтра. Император велел мне приехать к нему в Хатру, после чего…
– Понятно, – отрешенно вздохнула Мира.
– Я скоро вернусь, – попытался я слегка взбодрить ее. – Как только мы возьмем Хатру, я вновь приеду к тебе и детям.
– То же самое ты говорил после Селевкии.
