Крошечная комната, в которой он умирал, была полна народа, но я не различал лиц. В голове моей роились воспоминания.
Мне вспомнилось, как я шагал в своей львиной шкуре под палящим солнцем, а над моей головой в немом клекоте разинул клюв орел. Вспомнилось, как я вместе с другими легионерами поносил Траяна отборными проклятиями – старая солдатская традиция по поводу триумфа их предводителя. Впрочем, он прекрасно понимал, что на самом деле никакие это не оскорбления, а выражение любви и всеобщего восхищения. Лицо его расплылось под красной краской в улыбке, и он помахал рукой, мол, не стесняйтесь, давайте еще. Стоило зевакам заметить императора, как напиравшая с обеих сторон толпа взорвалась такими оглушительными криками, что я потом еще три часа ходил оглохшим. За спиной моего императора стоял раб, который нашептывал ему на ухо:
– Ты простой смертный, ты никто…
Еще одна старая римская традиция, которую я, впрочем, никогда не понимал. Какой смысл в минуты триумфа бубнить победителю на ухо, что он полное ничтожество. Впрочем, я сильно сомневаюсь, что император расслышал хотя бы слово из того, что бормотал ему раб. Он был счастлив. Его лицо под лавровым венком, который он по-мальчишески сдвинул на затылок, сияло улыбкой, а людские толпы продолжали рукоплескать и восторженно выкрикивать его имя.
Странный народ, эти римляне. Ну, с какой стати им нужно, чтобы кто-то нашептывал богу, что он простой смертный?
В тесной комнате было душно. Офицеры Траяна толпились у стен. Между ними с несчастным видом застыли преторианцы, в чьи обязанности входило охранять жизнь императора. Но чем они могли помочь ему сейчас? По углам сбились в кучки вольноотпущенники, а в двух шагах от них, перешептываясь о чем-то, словно курицы-наседки, – сенаторы. Я как самый молодой и недавно назначенный командир стоял, оттесненный за чьи-то спины, но при моем росте мог неплохо все видеть поверх голов. Императрица подобно каменной статуе сидела на стуле рядом со смертным одром Траяна, держа мужу за руку. По другую сторону кровати Сабина соскользнула со стула и теперь стояла на коленях, прижав коротко остриженную голову к плечу умирающего. Мне было видно, как ее пальцы поглаживают его неподвижную руку. Веки ее были закрыты, но когда императорский лекарь попытался вновь завесить окно одеялом, чтобы в глаза Траяну не бил яркий солнечный свет, она резко подняла голову и сказала:
– Не надо. Он просил этого не делать.
– Но ведь…
– Не надо, кому сказано.
Плотина шумно втянула в себя воздух, как будто собралась отругать сноху на такую дерзость, но Сабина посмотрела на нее таким ледяным взглядом, что императрица предпочла промолчать. В комнате вновь установилось гробовое молчание, нарушаемое лишь шарканьем ног или редким покашливанием. Но громче всего раздавалось надрывное дыхание самого Траяна, которое с каждой минутой становилось все медленнее и медленнее.
– Выйдите все, – приказала Плотина. – Императору не пристало покидать этот мир среди такой толпы.
Сабина попробовала было ей возражать, но вереница вольноотпущенников уже устремилась к двери, и я вышел за ними вслед. Было свыше моих сил наблюдать за тем, как восковая фигура на кровати приближается к последней черте, свыше моих сил слышать, как с губ срывается хриплое, надрывное дыхание, видеть, как умирает мой император. Мой император – тот самый, за кем я прошагал всю Дакию и Парфию, тот, ради кого, я – будь на то его приказ – был готов ринуться в саму преисподнюю.
Половина солдат, уже не стесняясь, плакали. Рядом с закрытой дверью застыл, сложившись едва ли не вдвое, красивый секретарь. Плечи его содрогались от рыданий.
Я понуро побрел прочь, вон из этого неказистого, безымянного дома. Какое убогое, тесное место. Было нечто непристойное в том, что именно здесь испустит дух такой великий человек, как Траян. Ну почему он не погиб на поле боя? Последняя стрела последнего сражения за последнюю непокоренную провинцию этого мира – пусть бы она пронзила сердце ему, а не его последнему врагу. И вот теперь Траян покидает этот мир, лежа в пыльном, мертвом городе, полном призраков прошлого.
Я прошел мимо каких-то полуразрушенных хижин, вдоль дороги, на которой не хватало половины камней, которыми она кода-то была вымощена. Впрочем, дорога по-прежнему змеилась вверх по склону холма, ведя к храму, хотя сам храм давно стоял пустой и без крыши. В нем давно не обитал ни один бог.
Прекрасный солнечный день, ослепительно-лазурное море. Может, было бы лучше, если бы небеса вдруг разверзлись дождем, оплакивая уход из жизни великого императора?
Я поднялся по замшелым, растрескавшимся ступеням в храм. Возможно, это был храм Юпитера, а может, какого-то другого, неизвестного мне божества. Сейчас же от него оставалось лишь несколько полуразрушенных колонн на поросшем мхом фундаменте. Мне показалось, будто одна колонна устремилась на меня и больно ударила по больному плечу. Но нет, это я привалился к ней и обхватил ее дрожащими руками. Раненое плечо горело огнем. Как и мои глаза. Должен ли плакать солдат, когда умирает его генерал?
