— Ты полегче, Сибиряков, сам понимать должон, при каком деле состоишь, — остановил его солидный, должно быть, унтер-офицерский басок.
Там внизу, под окном, были солдаты… Его солдаты… Крикнуть им, и они схватят всех этих неповинующихся генералов. И вдруг вспомнил сегодняшнее раннее утро, и как качалась галера подле деревянного мокрого бона, и как солдаты кричали на него, императора. «Галеры прочь!.. Галеры прочь!..» Нет, что уж!.. Он не император!.. Кто он?.. Холодок пробежал по спине. Как в сонном видении промелькнул образ худого длинного молодого, истощенного человека с синими романовскими глазами и точно услышал далекий грустный голос: «Арестант номер первый!..»
— Ваше Величество, я буду вам для скорости диктовать, — сказал Измайлов, и государь послушно взял в руку перо и приготовился писать.
В тишину залы тяжело и мерно падали медленно произносимые слова:
— «В краткое время правительства моего самодержавного Российским государством, самым делом узнал я тягость и бремя силам моим несогласное…»
Последовало молчание. Государь, нагнувшись над столом в неудобной позе, писал, и слышно было, как скрипело гусиное перо по бумаге.
— Несогласное. — Измайлов через плечо государя заглянул, что тот написал, и продолжал:
— «чтоб мне не токмо самодержавно, но и с каким бы то ни было образом правительства, владеть Российским государством. Почему и возчувствовал я внутреннюю онаго перемену, наклоняющуюся к падению его целости и к приобретению себе вечнаго чрез то безславия».
Последняя смертельная мука входила во дворец с этими мерно и скучно произносимыми словами. Казалось, небо меркло, и птицы умолкали, и море становилось серым и неприветливым. Точно обрывалось, рушилось и падало все то, что составляло самый смысл жизни, и ничего не оставалось больше. Не было завтрашнего дня, но вечно будет тянуться это скучное сегодня, полное трепетных шепотов и жалостных и ненавидящих взглядов. Государь поднял голову. Показалось ему или и точно так было, — меньше стало людей в зале. В пустоту раздавались тяжкие, оскорбительные слова отречения. Он знал, кто его составил, в них он почувствовал все ее женское презрение к нему, ее женскую месть и злобную ненависть, какую он чувствовал уже давно, с самого рождения сына, все те чувства, которые заставили его бежать от нее и искать услады у Елизаветы Романовны.
В полупустом зале звонко раздавались негромким голосом диктуемые слова:
— «Того ради, помыслив я сам в себе, безпристрастно и непринужденно чрез сие объявляю не токмо всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что я от правительства Российским государством на весь мой век отрицаюся, не желая ни самодержавным, ни же иным каким-либо образом правительства, во всю жизнь мою в Российском государстве владеть, ни же онаго когда-либо или через какую-либо помощь себе искать, в чем клятву мою чистосердечную пред Богом и всецелым светом приношу нелицемерно, все сие отрицание, написав и подписав моею собственною рукою. Июня 29-го дня, 1762 года».
Государь раздельными буквами тщательно вывел подпись: «Петр».
— Вашему Величеству повелено изготовить достойные комнаты в Шлиссельбургской крепости.
Государь встал. Лицо его стало мертвенно бледно, тревожные искры безумного страха заиграли в его глазах.
— Ш-шутишь, братец!.. Того не может быть, чтобы она на сие пошла. В Шлиссельбургской?.. Говоришь…
— Так точно, Ваше Величество, — равнодушно и оскорбительно спокойно ответил Измайлов. — В Шлиссельбургской крепости. А как на сие потребуется время, то и повелела государыня спросить у вас, в каком загородном дворце Ваше Величество пожелали бы пока находиться?
— Но?.. Позволь, братец… Ш-шутки ш-шутить?! Да в чем же я провинился?.. Да разве я преступник, какой?.. Я — государь!.. Ты понимаешь, братец, я — государь император!
Измайлов молчал и продолжал спокойно, без всякого страха или сожаления смотреть на Петра Федоровича.
И в этом холодном и равнодушном взгляде вдруг государь понял нечто ужасное. «И тот тоже государь — арестант номер первый!.. О, как страшно, тяжело и опасно быть государем!..»
