— Везите меня, что ли, в Ропшу… — увядшим тихим голосом сказал Петр Федорович. — Со мною пусть поедут Елизавета Романовна… Гудович… Нарцисс, конечно, и кого я назначу…
— Это как угодно будет повелеть относительно лиц свиты государыне императрице… Мне повелено доставить вас в Петергоф.
— Как?.. К ней?..
— Пожалуйте, Ваше Величество.
Государь пошел через танцевальную залу к выходу. В зале еще много было народа, адъютантов, пажей, фрейлин. Никто не подошел к нему, никто ничего не сказал, никто не простился с ним, не пожелал ему счастливого пути… Все уже изменили ему. Государь был совершенно одинок. Только в углу старый камердинер плакал и утирал глаза большим красным платком, но и он не посмел подойти к своему государю.
В карету сели вместе с государем фрейлина Воронцова и Гудович. Карета помчалась, сопровождаемая конногвардейцами с обнаженными палашами.
Государь смотрел в окно. Это первый раз, что он видел войска не в параде, не на разводе, не на блестящем маневре в высочайшем присутствии, но как бы на войне. Уже сейчас же за Ораниенбаумом он увидал казачью партию. Она проехала навстречу, и офицер спросил что-то на ходу у генерала Измайлова. У Мартышкина кабака на широком поле биваком стоял напольный полк. Солдаты ходили по полю, от леса несли большие ноши хвороста для кухонных костров. За длинными рядами составленных в козлы ружей, на жердях были распялены мундиры, просушиваемые от пота, на кольях были повешены парики, солдаты в одних рубахах, белых, синих и красных сидели за ружьями, на раскинутых плащах и не обращали никакого внимания на скакавшую мимо карету с их императором.
Чем ближе к Петергофу, тем больше было войск. Пушки стояли на ярко-зеленых лафетах, обитых черными полосами железа, и подле дымили пальники. На лугах были протянуты коновязи, и казачьи кони натоптали грязные полосы на зелени ровных петергофских ремизов. Гомон людей, ржание лошадей, крики, грохот проезжавших полковых телег, груженных соломой и сеном, стоял над Петергофом. Вдоль шоссе солдаты гнали зайца и бежали, как мальчишки, с криками, визгом и уханьем.
— Ух!.. Ай!.. Уйдет, братцы, ой, смерть моя, уйдет!.. — неслось вслед за каретой.
— Ничего не уйдет, оттеда ладожцы забегают…
И у самой кареты остановился потный, краснорожий молодой солдат без парика и крикнул куда-то вдаль:
— Пымали, што ль?..
Так все это казалось странным, необычным, почти что и неприличным Петру Федоровичу.
В стеклянной галерее Петергофского дворца, где вчера была такая очаровательная оранжерейная свежесть, где пахло цветами и духами фрейлин, которые как живые розы проходили по ней, теперь были пыль и грязь. Галерея была полна солдатами караула. Барабаны, ружья, ранцы лежали и стояли вдоль нее. Преображенцы толпились в ней. Никто не крикнул «в ружье», не скомандовал «слушай» при входе государя, но красавец преображенский офицер с усталым, но свежевыбритым и вымытым лицом подошел к государю и сказал строгим и безразличным служебным голосом:
— Ваше Величество, пожалуйте вашу шпагу.
Государь внимательно посмотрел в знакомое лицо преображенца, тот не сломил своего холодного взгляда и продолжал стоять перед государем с протянутой рукой. Петр Федорович молча вытащил из пасика шпагу и передал ее офицеру.
— Следуйте за мною.
Государь шел по галерее, солдаты с любопытством и без всякого уважения смотрели на него. В галерее пахло солдатом, черным хлебом, дегтярной смазкой башмаков, мукой париков и мелом амуниции.
Петра Федоровича провели в его кабинет, где был приготовлен стол, накрытый на один «куверт».
— Сейчас вам подадут обедать, — сказал Измайлов, сделал знак офицеру караула, и тот и все солдаты, сопровождавшие государя, вышли из кабинета, и сейчас же раскрылась дверь, и в кабинет вошел Никита Иванович Панин и камердинер с черным простым кафтаном в руках.
— Ваше Величество, — медовым голосом сказал Панин, — Ее Величеству угодно, чтобы вы сняли преображенский мундир.
— Что же, братец, снимай… Снимай!.. Ее Величеству, может быть, угодно и голову с меня снять…
Панин, казалось, не слышал сарказма слов государя, он все тем же сладким, почтительным голосом опытного царедворца продолжал:
— Быть может, Ваше Величество, имеете, что передать Ее Величеству?.. Его Высочеству?..
Петр Федорович в простом, штатском, черном кафтане казался ниже ростом, менее значительным и жалким. Он долго, точно не узнавая, всматривался в лицо Панина, как бы что-то соображая, и наконец ответил тихим голосом, в котором дрожали слезы:
— Передать?.. Да, у меня есть желания… Очень скромные желания… Я хочу… Я очень прошу не разлучать меня с Елизаветой Романовной…
— Это как повелит Ее Величество… Что еще передать прикажете?..
— Арапа Нарцисса… Мою моську… Еще скрипку со мною отправить… Там… в крепости, с тюремщиками… очень будет скучно… Арестантом…
— Я передам все ваши желания Ее Величеству, а сейчас позвольте пожелать вам доброго аппетита.
Панин поклонился и вышел из кабинета, и сейчас же в него вошли солдаты караула, и камердинер на подносе принес простой обед.
