Неудивительно, что возникли подозрения — не угасшие и по сей день, — что Катилина и его старый союзник Гибрида тайно поддерживали связь. Цицерон это предвидел, и, когда стало очевидно, что битвы не избежать, Петрей, военный легат Гибриды и ветеран многих сражений, вскрыл печати с приказа, который получил еще в Риме. Его назначали начальником над войском; Гибрида должен был сказаться больным и не принимать участие в сражении; в случае отказа Петрей обязан был его задержать.
Когда все это сообщили Гибриде, он сразу же согласился и объявил, что страдает от приступа подагры. Таким образом, Катилина, неожиданно для себя, оказался лицом к лицу с одним из лучших военачальников Рима, стоящим во главе сил, которые превосходили его собственные и по численности, и по вооружению.
Утром, перед битвой, Катилина обратился к своим солдатам, многие из которых были вооружены только вилами и охотничьими дротиками:
— Братья, мы сражаемся за свою страну, свободу и жизнь, тогда как наши противники защищают продажных богачей. Они превосходят нас числом, но мы крепче их духом и потому победим. А если этого не случится, если Фортуна отвернется от нас, не дайте перерезать себя как скотину, но бейтесь, как настоящие мужчины, — так, чтобы победа врагов стала кровавой и горестной.
Раздались звуки труб, и первые ряды двух войск начали сближение.
Последовала страшная бойня, и Катилина провел в ее гуще весь день. Ни один из его начальников не отступил. Они бились с яростным отчаянием людей, которым уже нечего терять. Только когда Петрей бросил в бой когорту преторианцев[66], войско бунтовщиков наконец рассыпалось. Сторонники Катилины, включая Манлия, умерли там же, где и стояли: все свои раны они получили в грудь — и ни одной в спину. Вечером после битвы, в глубине рядов своих противников, был найден Катилина, окруженный трупами изрубленных врагов. Он еще дышал, но вскоре умер от ужасных ран. Гибрида велел поместить его голову в ведро со льдом и отправить в Рим, чтобы показать сенаторам. Но Цицерон, переставший быть консулом за несколько дней до этого, отказался смотреть на голову своего врага. Так закончился заговор Луция Сергия Катилины.
Ведь я люблю нашего Катона не меньше, чем ты, а между тем он, с наилучшими намерениями и со своей высокой добросовестностью, иногда наносит государству вред. Он высказывается так, словно находится в государстве Платона, а не среди подонков Ромула[67].
В течение первых нескольких недель после того, как хозяин перестал быть консулом, все жаждали услышать историю о том, как Цицерон разоблачил заговор Катилины. Для него были открыты лучшие дома Рима. Он очень часто обедал в гостях — ненавидел оставаться один. Я нередко сопровождал хозяина, стоял за его ложем вместе с остальной свитой и слушал, как Отец Отечества потчует других участников обеда отрывками из своих речей. Он любил рассказывать о том, как ему удалось избежать покушения в день голосования на Марсовом поле, или о том, как он устроил ловушку для Лентула Суры на Мульвиевом мосту. Обычно он показывал, как все было, передвигая по столу блюда и чашки, совсем как Помпей, описывавший прошлые битвы. Если кто-нибудь прерывал его или хотел поговорить о другом, хозяин нетерпеливо дожидался промежутка в беседе, бросал на прервавшего убийственный взгляд и продолжал:
— И вот, как я говорил…
Каждое утро величайшие представители великих семейств приходили к хозяину в дом, и он показывал им, где именно стоял Катилина, предлагая сделать его пленником, какими столами и стульями завалили подступы к дверям, когда заговорщики осадили его дом. Когда Отец Отечества вставал для выступления в сенате, в зале мгновенно наступала уважительная тишина, и он никогда не упускал случая напомнить всем сенаторам: они могут собираться здесь только потому, что он спас республику. Короче, он стал — разве можно было ожидать такого от Цицерона? — невероятно нудным.
