— Я не против переезда вообще, муж мой, я против переезда именно в этот дом. А кроме того, откуда ты возьмешь деньги? Это одно из самых больших поместий в Риме — стоит не меньше десяти миллионов.
— Я поговорю с Крассом. Может быть, он сделает мне скидку.
Жилище Красса тоже находилось на Палатинском холме и выглядело снаружи очень скромно, особенно если принять во внимание слухи о том, что у этого человека имелось восемь тысяч амфор, доверху наполненных серебром. Сам Красс был дома, с абакусом[68], счетными книгами и множеством рабов и вольноотпущенников, которые вели его дела. Я сопровождал Цицерона, и после короткой беседы о государственных делах хозяин заговорил о доме Друза.
— Ты что, хочешь купить его? — сразу насторожился Красс.
— Возможно. Сколько ты хочешь?
— Четырнадцать миллионов.
— Ого! Боюсь, для меня это дороговато.
— Тебе я отдам за десять.
— Очень щедро с твоей стороны, но все-таки это слишком дорого для меня.
— Восемь?
— Нет, Красс. Большое спасибо, но мне не стоило начинать весь этот разговор.
Цицерон начал подниматься из кресла.
— Шесть? — предложил Красс. — Четыре?
— А если три с половиной?
Позже, когда мы возвращались домой, я попытался обратить внимание Цицерона на то, что покупка такого дома за четверть его действительной стоимости может не понравиться избирателям. Сделка вызовет слишком много вопросов.
— А при чем здесь избиратели? — ответил Цицерон. — Что бы я ни делал, я не могу притязать на консульство в течение ближайших десяти лет. И в любом случае совсем не обязательно раскрывать подробности сделки.
— Так или иначе, об этом станет известно, — предупредил я.
— Ради всех богов, не надо учить меня жить. Достаточно того, что это делает моя жена, а тут еще письмоводитель… Разве я наконец не заслужил права на кое-какую роскошь? Половина этого города была бы кучей пепла и битого кирпича, если бы не я!.. Кстати, от Помпея ничего нет?
— Ничего, — ответил я, наклонив голову.
Больше мы к этому не возвращались, но мое беспокойство усилилось. Я был уверен, что Красс потребует за свои деньги каких-нибудь уступок, — или же он ненавидит Цицерона настолько сильно, что готов пожертвовать десятью миллионами, лишь бы только вызвать к нему зависть и неприязнь простых людей. Я втайне надеялся, что через день-два Цицерон откажется от этой затеи, — еще и потому, что, как я хорошо знал, у него не было нужной суммы. Однако хозяин всегда считал, что доходы должны соответствовать расходам, а не наоборот. Он твердо решил поселиться среди великих семей республики и должен был найти деньги. Очень скоро он придумал, как это сделать.
В тот период на форуме почти каждый день шли суды над заговорщиками. Подсудимыми были Автроний Пет, Кассий Лонгин, Марк Лека, двое предполагаемых убийц Цицерона, Варгунтей и Корнелий, и многие, многие другие. В каждом случае Цицерон выступал как свидетель обвинения, и так как он пользовался громкой славой, одного его слова хватало для вынесения неблагоприятного приговора. Одного за другим заговорщиков признавали виновными, однако теперь уже не обрекали на смерть, так как опасность отступила. Вместо этого их лишали гражданства и имущества — и отправляли в вечное изгнание. Поэтому заговорщики и их родные люто ненавидели Цицерона, и он продолжал ходить в сопровождении телохранителей.
Наверное, с особым нетерпением римляне ждали суда над Публием Корнелием Суллой, который погряз в заговоре по самую свою благородную шею. Когда приблизилось разбирательство, его защитник — естественно, Гортензий — пришел к Цицерону.
— Мой клиент хотел бы попросить тебя об одной услуге, — сказал он.
— Позволь, я сам догадаюсь: он не хочет, чтобы я выступал в суде против него?
— Вот именно. Он совершенно невиновен и всегда был сторонником республики.
— Давай не будем притворяться. Он виновен, и ты это прекрасно знаешь. — Цицерон внимательно посмотрел на бесстрастное лицо Гортензия, как бы оценивая своего посетителя. — Впрочем, ты можешь сказать Сулле, что я готов придержать свой язык, но при одном условии.
— При каком же?
— Если он заплатит мне миллион сестерциев.
Я, как обычно, записывал этот разговор и должен сказать, что моя рука замерла, когда я это услышал. Даже Гортензий, которого после тридцати лет защитнической деятельности в Риме было трудно чем-то удивить, выглядел пораженным. Однако он отправился к Сулле и вернулся к вечеру того же дня.
— Мой клиент хотел бы сделать тебе встречное предложение. Если ты выступишь в его защиту, то он готов заплатить тебе два миллиона.
— Согласен, — сказал Цицерон, ни минуты не колеблясь.
