Я все еще не уверен, что Цицерон смог бы остановить принятие законов Клодия, если бы захотел, или нет. У него имелся карманный трибун по имени Нинний Квадрат, по указанию Цицерона охотно накладывавший вето. Отца Отечества поддерживало множество добропорядочных граждан среди сенаторов и всадников, готовых проголосовать, как он скажет. Некоторые считали, что бесплатный хлеб поставит бедняков в зависимость от государства и окончательно развратит их. Такая благотворительность ежегодно обходилась бы в сто миллионов сестерциев, и Рим отныне не смог бы жить без поступлений из заморских владений. Эти люди также считали, что квартальные коллегии насаждали разврат и что устройство общественной жизни в коммунах следовало доверить представителям государственных культов. Во всем этом они были правы. Но Цицерон смотрел на вещи шире. Он понимал, что времена изменились.
— Помпей наводнил страну дешевыми деньгами, — говорил мне хозяин. — Этого нельзя забывать. Для него сто миллионов — это не сумма. Бедные или получат свое, или оторвут нам головы, а в Клодии они нашли себе достойного вождя.
Поэтому Цицерон решил не выступать против законов Клодия, и былая любовь народа к нему вспыхнула в последний раз, как иногда вспыхивает свеча, прежде чем окончательно погаснуть. Отец Отечества велел Квадрату ни во что не вмешиваться и отказался публично осудить законы Клодия. Это вызвало ликование на улицах.
В первый день января, когда сенат собрался под председательством новых консулов, хозяину дали выступить третьим — несомненное признание его заслуг. Перед ним выступили только Помпей и Красс. И когда тесть Цезаря, новый консул Кальпурний Пизон, председательствовавший на собрании, предоставил слово Цицерону, тот стал, как всегда, призывать к миру и согласию.
— Я не собираюсь критиковать, отвергать или осуждать законы, предложенные нашим собратом Клодием, и молюсь только об одном: чтобы в эти трудные времена вновь воцарилось согласие между сенатом и народом Рима, — сказал он.
Эти слова были встречены восторженными рукоплесканиями, и, когда настала очередь Клодия, он произнес такую же неискреннюю речь.
— Еще недавно мы с Марком Цицероном были очень близкими друзьями, — произнес он взволнованно, со слезами на глазах. — Я уверен, что причиной охлаждения между нами стал один близкий к нему человек в его ближайшем окружении, — он имел в виду слухи о ревности Теренции к Клодии, — и приветствую его государственный подход к требованиям простых людей.
Через два дня после принятия законов Клодия холмы и долины Великого города гудели от восторга: члены квартальных коллегий праздновали их восстановление. Это были не самопроизвольные проявления радости — сборища устраивал человек Клодия, писец по имени Клелий. Бедняки, рабы и вольноотпущенники гонялись по улицам за свиньями, тут же приносили их в жертву без всяких жрецов, которые должны были наблюдать за соблюдением обрядов, а потом жарили мясо на перекрестках. С наступлением ночи празднества не прекратились — участники просто зажгли фонари и жаровни и продолжили свои неистовства (было необычайно тепло, а это всегда сближает людей). Они пили до рвоты. Они испражнялись прямо в проулках. Они сбивались в шайки и дрались друг с другом, пока кровь не заполняла придорожные канавы. В богатых кварталах, особенно на Палатине, состоятельные граждане заперлись в своих домах и с ужасом ждали, когда прекратятся эти приступы дионисийства. Хозяин наблюдал за всем этим с террасы, явно думая о том, не совершил ли он роковую ошибку. Когда Квадрат явился, чтобы спросить его, не пора ли разогнать эти толпы с помощью городских магистратов, Цицерон ответил, что слишком поздно: варево закипело, и теперь котел не закроешь крышкой — пар сорвет ее.
К полуночи шум стал утихать. На улицах стало тише, только в разных частях форума раздавался громоподобный храп, возносившийся к звездам, как кваканье жаб на болоте. Я с облегчением отправился в постель. Однако через час или два что-то разбудило меня. Звук был почти неуловимым, в дневное время на него никто не обратил бы внимания: только тишина ночи позволяла его услышать. Это был стук молотков по кирпичу.
Я взял лампу, спустился вниз, отпер заднюю дверь и вышел на террасу. Стояла теплая погода, город все еще был погружен во тьму. Вокруг ничего не было видно. Но шум, который доносился с восточного конца форума, на улице стал более четким. Прислушавшись, я различил отдельные удары молотков по камню, которые иногда сливались в некое подобие перезвона. Этот стук и разлетался по ночному городу. Здесь, на террасе, он был достаточно громким, и стало понятно, что там работают не менее десяти отрядов каменщиков. Время от времени слышались голоса и звуки сбрасываемого мусора — именно тогда я понял, что идет не строительство, а разрушение.
Цицерон проснулся вскоре после восхода солнца, что давно вошло у него в привычку. Как всегда, я зашел к нему в библиотеку, чтобы узнать, не нужно ли хозяину чего-нибудь.
