— Это не должно тебя беспокоить. В любом суде Рима ты, несомненно, победишь его.
— Он тоже это понимает и найдет для себя более благоприятное место. Особый суд надо мной, на Марсовом поле, с участием всех жителей города.
— Тогда тебе придется нелегко.
— Я уже восстановил действительную картину событий и готов защищаться. Кроме того, я хорошо помню, как победил тебя на Марсовом поле, когда ты выдвинул обвинения против Рабирия.
— И не говори об этом. Та рана все еще свербит! — Резкий, безрадостный смех Цезаря прекратился так же неожиданно, как и начался. — Послушай, Цицерон, если он все-таки будет угрожать тебе, помни, что я всегда готов помочь.
Пораженный Цицерон спросил:
— Правда? И каким же образом?
— С этим объединенным начальствованием я буду тратить все свое время на военные вопросы. Мне необходим легат для управления Галлией. Лучше тебя никого не найти. Тебе даже не придется проводить там слишком много времени — сможешь приезжать в Рим, когда захочешь. Если ты будешь работать на меня, то получишь судебную неприкосновенность. Подумай об этом. А теперь с твоего позволения…
И он с вежливым поклоном отошел к сенаторам, числом около десятка, жаждавшим переговорить с ним.
— Прекрасное предложение, — сказал Цицерон, с восхищением провожая его глазами. — Просто великолепное. Мы должны написать ему, что подумаем, — просто для памяти.
Именно так мы и поступили. И в тот же день получили ответ: Цезарь подтверждал, что легатство остается за Цицероном, если тот согласится. Хозяин впервые почувствовал хоть какую-то уверенность.
В тот год выборы состоялись позже обычного — Бибул постоянно вмешивался в них, говоря о том, что знамения неблагоприятны. Но нельзя бесконечно откладывать решающий день, и в октябре Клодий наконец получил желаемое, выиграв выборы и став трибуном. Цицерон не счел нужным присутствовать на Марсовом поле, чтобы узнать об итогах выборов. Да в этом и не было надобности: мы слышали крики восторга, не выходя из дома.
Десятого декабря Клодий принял трибунскую присягу. Цицерон опять не стал покидать своей библиотеки. Но вопли были слышны даже при закрытых окнах и запертых дверях. И сразу же стало известно, что Клодий разместил предложенные им законы на стенах храма Сатурна.
— Да, он не теряет времени, — произнес Цицерон с мрачным видом. — Ну что же, Тирон, спустись и узнай, что собирается сделать с нами Красавчик.
Как вы понимаете, я спускался с холма, чувствуя все возраставшую тревогу. Собрание уже закончилось, но горожане, сбившись в кучки, продолжали обсуждать услышанное. Все пребывали в приподнятом настроении, словно только что стали свидетелями занятного выступления и хотели поделиться впечатлениями. Я подошел к храму Сатурна, и мне пришлось пробиваться сквозь толпу, чтобы понять, о чем идет речь. На стене были вывешены четыре закона. Я достал стилус и восковую табличку. Первый закон препятствовал будущим консулам вести себя так, как Бибул, — древнее право консулов сообщать о неблагоприятных знамениях ограничивалось. Второй урезал полномочия цензоров по отстранению сенаторов. Третий разрешал квартальным коллегиям возобновить свою работу (сенат запретил коллегии шесть лет назад за безобразное поведение их членов). И четвертый — тот, о котором все говорили, — предусматривал ежемесячную бесплатную выдачу хлеба каждому жителю Рима.
Я занес на таблички суть каждого закона и поспешил домой, чтобы рассказать все Цицерону. Перед ним лежала тайная история его консульства, и он собирался начать подготовку к защите. Когда я рассказал хозяину, что предлагает Клодий, он откинулся в кресле, сильно озадаченный:
— И ни слова обо мне?
— Ни единого.
— Только не говори, что он собирается оставить меня в покое после всех этих угроз.
— Может быть, он не так уверен в своих силах, как притворяется.
— Прочитай законы еще раз.
Я сделал, как он просил. Сенатор слушал, прикрыв веки, тщательно взвешивая каждое слово.
— Все это популярская чушь, — заметил он, когда я закончил. — Бесплатный хлеб. Своя партия на каждом углу. Неудивительно, что все приняли это на ура… Знаешь, чего он ждет от меня, Тирон? — спросил меня Цицерон, немного подумав.
— Нет.
— Клодий ждет, что я выступлю против законов просто потому, что их предложил он. Он просто жаждет этого! А потом он сможет повернуться к народу и сказать: «Посмотрите на Цицерона, этого прислужника богатеев. Он считает, что сенаторы могут обжираться и вести веселую жизнь, но стоит насмерть против того, чтобы бедняки получили немного хлеба и развлечений в награду за свою тяжелую работу». Понимаешь? Трибун хочет втянуть меня в противостояние, а затем поставить перед плебеями на Марсовом поле и обвинить в том, что я веду себя как царь. Будь он проклят! Такого удовольствия я ему не доставлю. Я докажу, что могу вести более тонкую игру.
